Роберт Шекли 
Первая жертва

Фантастика: классика и современность – 

Текст предоставлен издательством http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=68250685
«Первая жертва»: АСТ; Москва; 2022
ISBN 978-5-17-136186-0
Аннотация

«Первая жертва». В конце XXI века цивилизация пребывает в состоянии, близком к агонии. Войны и неконтролируемое загрязнение окружающей среды привели к тому, что урожаи скудны, промышленность еле дышит, а население объято унынием и не видит ни малейшего просвета впереди. В чью-то светлую голову приходит идея создания грандиозного шоу – арендованный картелем богатеев карибский остров Аркадия становится местом проведения смертельной Охоты. Любой гражданин из любой страны мира может принять в ней участие – как в качестве охотника, так и в качестве жертвы. Выигрыш – десятки тысяч долларов и всемирная слава, сравнимая со славой звезд Голливуда. И вот обычный парень из крохотного поселка в Аризоне отправляется на Аркадию попытать счастье.
Кроме «Первой жертвы», в состав сборника входит «Человек за бортом», а также повести «Майрикс» и «Охотники каменных прерий», события которых происходят во вселенной, созданной Айзеком Азимовым.

Роберт Шекли
Первая жертва

Robert Sheckley 
THE MAN IN THE WATER 
CARHUNTERS OF THE CONCRETE PRAIRIE 
MYRYX 
VICTIM PRIME 

© Robert Sheckley, 1961, 1987, 1989, 1990
© Перевод. И. Непочатова, 2021
© Перевод. Н. Рейн, наследники, 2020
© Перевод. С. Трофимов, 2021
© Перевод. Н. Виленская, 2021
© Издание на русском языке AST Publishing, 2022

Первая жертва

Правила охоты

Охота открыта для любого человека, достигшего восемнадцати лет, независимо от пола, расы или религии.
Каждый записавшийся обязуется пройти цикл из десяти дуэлей: пять раз как жертва, пять как охотник.
Охотник получает имя, адрес и фото жертвы.
Жертву уведомляют только о том, что на нее охотятся.
Заменять охотника или жертву другим лицом запрещается.
Убийство посторонних лиц карается по закону.
Десятикратный победитель получает практически не ограниченные гражданские, финансовые, политические и сексуальные права.

Пролог

Охота, впервые организованная в начале 1990-х, прошла с тех пор целый ряд стадий.
В ее основе лежит милая человеческому сердцу идея: исправление чего-то плохого с помощью узаконенного насилия.
В те первые годы каждый хотел быть охотником и никто – жертвой. Социальные и психологические бонусы для жертв ввели позже, в промежуточный период, когда пары охотник – жертва начали составлять компьютеры методом случайного выбора.
Ввиду недостаточного числа добровольцев Ассоциация Охотников выбирала первые жертвы из групп, так или иначе причастных к насилию. В основном это были отряды смерти и террористические ячейки разного толка, то есть агрессоры, сами практически не подвергавшиеся агрессии.
Поэтому Охотничий Комитет не считал тогда нужным предупреждать жертву заранее, как стало принято после.
Это противоречило этике Охоты, но Ассоциация вопреки собственным убеждениям вынуждена была искать «мотивированных киллеров», способных довести дело до конца.
Такими и были все тогдашние охотники. Мало кто в то время признавал чистоту Охоты, ее суровую этику. Понадобился целый век, чтобы придать Охоте окончательную эстетическую форму и выработать правила, где личные мотивы не фигурировали.
Лишь теперь мы видим, каким трудным был этот путь. Видим, как зарождались современные взгляды, видим стремление к идеальной чистоте, видим, как сознательное намерение убивать, чтобы не быть убитым, определило наше место в великом колесе всего сущего. Даже тогда, на заре Охоты, ее основные принципы были уже в ходу: например, выплата премий из фондов, учрежденных богатыми либералами, или использование егерей для нахождения охотника или жертвы. Комитет старался вести себя по возможности беспристрастно даже в те ранние дни «справедливых убийств».
Тогда уже обозначилась долгосрочная цель Охоты: прекратить войны, предложив человечеству взамен смертельные поединки как панацею от всех его бед. Теперь война представляется нам столь же немыслимой, какой казалась Охота в 1990-х.
В промежуточный период, во время кратковременного расцвета Эсмеральды, только что принятые новые правила были еще достаточно гибкими. Объясняется это тем, что Охота была тогда легализована исключительно в карибской островной респубике Эсмеральда, где она не только являлась национальным видом спорта, но и приносила основной доход государству. Туристы стекались на остров со всего света – кто поохотиться, кто просто понаблюдать. Международная аудитория жадно смотрела знаменитые Охотничьи Игры с кульминационной Большой Раздачей, получая удовольствие от гибели кого-то другого.
Охотникам того времени приходилось мириться с тем, что Охоту одобряли не все. Большинство населения она в какой-то степени привлекала, но силы закона и правопорядка не признавали ее и преследовали участников. Полиция многих стран относилась к охотникам как к обычным преступникам.
Теперь, по прошествии веков, мы заново открыли способ держать человеческие страсти в узде – способ, издревле известный природе. Она делает это, убивая людей.
В литературе двадцатого и двадцать первого веков часто встречаются одинокие, несчастные персонажи, влачащие свою бессмысленную жизнь до глубокой старости. В наше время их больше нет: старики долго не заживаются. Им не хватает сил и проворства увернуться от выстрелов, поливающих наши улицы подобно былому дождю.
Дети, напротив, быстро учатся избегать огня.
Никто больше не вопрошает: «Когда же прекратятся эти убийства?» Все понимают, что прекратятся они, только когда остановится сама жизнь.

1

На сентябрьском собрании жители Кин-Вэлли в штате Нью-Йорк постановили выдать Гарольду Эрдману лучший городской револьвер, винтажный «смит-и-вессон» сорок четвертого калибра, чтобы он мог поохотиться на острове Эсмеральда.
Выбрали Гарольда потому, что он вызвался сам, не имел близких родственников, был холост, здоров, хорошо умел драться и готов был выполнить свою часть сделки, то есть передать городу пятьдесят процентов призовых денег – если, конечно, выживет.
Сначала ему предстояло доехать до Майами, то автостопом, то на автобусах. У него еле-еле хватало, чтобы долететь оттуда до Эсмеральды в юго-восточной части Багамских островов, где разрешалась Охота. Поездка между штатами Нью-Йорк и Флорида считалась крайне опасной. Говорили, что там повсюду рыщут шайки бандитов, жестоких и кровожадных. Кроме того, на пути встречаются заброшенные районы с промышленными свалками, до сих пор изрыгающими ядовитые газы, как будто сама земля стремится очиститься от химикатов и радиации. Такое излучение убивает человека на месте. А если благополучно минуешь все эти ужасы, остаются еще южные города, чьи совершенно озверевшие обитатели грабят, убивают, а порой и едят пришлых.
Ходило много таких баек, в которых, как известно, всегда присутствует доля правды, но Гарольда они не слишком пугали. Он готов был многим рискнуть, лишь бы выбраться из умирающего городишки в напрочь отравленных Адирондакских горах и хоть что-то совершить в своей жизни. Единственным его шансом была Охота.
Гарольд двигался легко для своих внушительных габаритов и был проворнее, чем казалось с виду. Этакий дружелюбный деревенский паренек, круглолицый, с приветливой улыбкой и все подмечающими глазами. Физиономия небритая, давно не стриженные черные волосы падают на воротник поношенной клетчатой куртки. Перед отъездом ему исполнилось двадцать восемь, и больше всего он походил на медведя, разбуженного до окончания спячки – большого, сонного и довольно симпатичного. Хороший пример того, как обманчива может быть внешность.

2

– Значит, едешь все-таки, – сказал Аллан.
Гарольд кивнул. Разговор происходил через час после городского собрания; они вместе поели и теперь сидели на передней веранде дома Аллана на Еловом Холме. Солнце понемногу опускалось за горы.
Аллан, лучший друг Гарольда, тоже хотел бы отправиться на Охоту, но не мог бросить мать и двух младших сестер – без единственного кормильца они бы просто не выжили. Хорошо Гарольду, у него никого из родных не осталось. Мать умерла от туберкулеза, когда ему было пятнадцать, а молчаливый суровый отец вскоре после этого ушел искать работу на юге, и больше о нем не слышали.
– Говорят, на Карибах тепло круглый год, – сказал Аллан. – И все удобства у них там, как в тех старых журналах в школе. Ванные с горячей и холодной водой. В ресторанах все натуральное. Люди хорошо одеваются и живут припеваючи.
– Потому что у них только и дел – убивать друг дружку, – заметил Гарольд.
– Да, не очень трудно, должно быть.
– Не знаю, я никого пока что не убивал, – сказал Гарольд. – Но думаю, что сумею.
– Главное, чтоб тебя самого не убили.
– Слыхал, да.
– И Нору там встретишь.
Гарольд кивнул. Нора Олбрайт и еще четыре девушки уехали из Кин-Вэлли два года назад, когда между Монреалем и Нью-Йорком еще ходили автобусы с остановкой в Платсберге. Красивым девушкам всегда легче найти работу, пусть и не очень престижную, чем мужчинам. Богатые иностранцы, особенно азиаты, любят нанимать в домработницы хорошеньких американок, как американцы когда-то нанимали хорошеньких англичанок и немок. Спутницы Норы устроились где-то на юге Штатов, но она добралась до самой Эсмеральды, живущей по законам Охоты, и регулярно присылала деньги домой.
– Ты там береги себя, ладно? – сказал Аллан.
– Ага.
– И передавай Норе привет от меня.
– Обязательно.
Они посидели еще немного, глядя, как заходит солнце, уступая место холодным сумеркам. Красивы вечера в Адирондакских горах. Гарольду подумалось, что он, может быть, никогда больше не увидит такого заката. Многие увидит, но не такой.

3

Он покинул Кин-Вэлли на следующий день, имея при себе «смит-и-вессон», тридцать четыре патрона и двести семьдесят шесть долларов семьдесят три цента, собранные ему земляками. Был еще только сентябрь, но зимний холодок уже чувствовался: на севере штата Нью-Йорк зима идет за осенью по пятам, как за сестрой-двойняшкой.
Все пожитки Гарольда уместились в небольшом рюкзаке. Револьвер он заткнул за пояс, патроны положил в правый брючный карман. В дорогу он надел свой единственный костюм из плотной, практически вечной саржи – наследство от дядюшки Люка, умершего прошлой весной от Т-вируса.
Взглянув в последний раз на горы, озаренные утренним солнцем, на не засохшие пока что деревья, он закинул рюкзак в кабину грузовика Джо Биллинга. Он еще вечером попрощался со всеми и больше назад не оглядывался.
Джо ехал в Глен-Фоллз за тракторными запчастями для кооператива фермеров. Держать старые «маккормики» на ходу становилось все трудней, а урожаи были такими скудными, что позволяли и без тракторов обойтись – но лошадей и мулов тоже хронически не хватало, а недавно приобретенные яки еще не расплодились до нужной величины.
Человеческая близорукость в конце двадцать первого века дала о себе знать и в Америке. Леса исчезли, зерновые гибли на корню. Сельскую местность заполнили свалки токсичных отходов, на месте которых почва больше не восстанавливалась. Воздух и тот был отравлен. Всеобщее разорение лишало людей работы. Машины и механизмы для их ремонта выходили из строя, да и ремонтировать больше никому ничего не хотелось.
Холодная война никуда не делась, и одни страны потрясали перед другими оружием, но всем было уже все равно. Хоть бы скинули уже свои проклятые бомбы и покончили с этим, думали люди. Лучше уж сдохнуть поскорей, чем так жить. Конец пришел старушке Земле.
Зря леса и джунгли повырубили. Зря не приняли вовремя мер против кислотных дождей. Гарольд в свои двадцать восемь еще помнил Адирондакские горы зелеными. Лет пятьдесят назад правительство спохватилось, но экология требовала огромных средств, которых у него не было. Земля может вынести многое, но человек перешел все мыслимые границы.
В пустошах на месте прежних лесов почти не осталось животных. Первой погибла крупная дичь, как в Америке, так и в Африке, а затем все хрупкое экологическое равновесие затрещало по швам. Некогда плодородные прерии и саванны сохли, превращаясь в пустыни, и пыльные бури гуляли по ним. Стихийные бедствия следовали одно за другим. Начались повальные эпидемии гриппа и прочих вирусов. Осташиеся в живых пытались как-то держаться, но никто уже не верил, что ситуация изменится к лучшему.
Каждого жителя Североамериканского континента подстерегала смерть – от голода, болезней и тех несчастий, которые человек навлекает сам на себя. Но людей, несмотря на все это, до сих пор оставалось больше, чем могла прокормить земля, – слишком уж много их развелось. Вымирание казалось неизбежным, но легче от этого не становилось.
Именно неизбежность, как ни парадоксально это звучит, и привела к открытию охотничьих угодий, где люди аплодировали смерти, платили другим за участие в смертоносном действе и награждали победителей.

4

После Глен-Фоллз Гарольд путешествовал автостопом. Сначала его подвез продавец галантерейных изделий на паромобиле «Стэнли». Они ехали мимо голых полей с торчащими из-под земли камнями, переставших родить с тех пор, как химия вкупе с радиацией превратили озеро Шамплейн в сточную яму, а Гудзон убили совсем.
После заката коммивояжер высадил Гарольда на перекрестке дорог близ Честертауна, среди покрытых стерней нив и кривых сосенок. Гарольд решил устроиться на ночлег прямо тут: голосовать в темное время ему не рекомендовали. Вечер был теплый, и провизия у него имелась – вяленая говядина и канистра с хорошей водой. Он отыскал не видную с дороги, укрытую от ветра лощинку, но его все равно, должно быть, заметили. В сумерках на гребне холма показались трое мужчин с собакой.
Двое бородатых, мелких и щуплых, в надвинутых на глаза шляпах, в бесформенных серых лохмотьях. Третий здоровенный, больше даже, чем Гарольд, в потертых джинсах и фуражке, как у солдата Гражданской войны. Кривая ухмылка наводила на мысль, что он опасен и, скорей всего, не в своем уме.
Собака вроде пойнтера, белая с черными пятнами, оскалилась при виде Гарольда, но не издала при этом ни звука.
– Спокойно, Дилси, – сказал человек в фуражке. – Она не кусается, мистер, только птиц вспугивает.
– Славная собачка, – сказал Гарольд, сидя спиной к дереву с рюкзаком в ногах.
– Нездешний, видать? – спросил здоровяк.
– Да, я с севера, из-под Кина.
– Хотите тут поселиться?
– Нет, дальше иду, на юг.
– И правильно. Тут ловить нечего с тех пор как Т-вирус прошел.
– Да, слышал.
Щуплые сели по бокам от него, футах в пяти, здоровяк – к нему лицом.
– Может, ты во Флориду наладился порыбачить?
– Может, и так, – сказал Гарольд.
– Забудь, рыба вся плавает кверху брюхом. Раньше на юге можно было от земли прокормиться, а теперь нет, правду тебе говорю. Лучше тут оставайся, будешь с нами ходить. Это вот Карл, это Дэйв, его брат, а я буду Тэг Сандерс.
– Очень приятно, мистер Сандерс. Я Гарольд Эрдман. Спасибо за любезное приглашение, но я уж дальше пойду.
– Ну как хочешь. Поздно уже, так что будь добр, кинь сюда рюкзак и карманы выверни. Разойдемся по-хорошему и раздевать тебя не станем – честно ведь, нет?
– Вполне, Тэг, но мне все это самому надо.
– Все так говорят, – вздохнул Тэг. – Мне, мол, самому надо – а нам с ребятами что ж, не надо?
– Попробуйте с кем-то еще.
– Сдается мне, что нас трое, а ты один, хоть и здоровый мужик. Я ж с тобой вроде вежливо, и одежу тебе хотел оставить, и жизнь. Так ведь, ребята? Но некоторых просто не учили хорошим манерам. Значит, так: или отдавай рюкзак и то, что в карманах, или мы сами возьмем.
Братья потихоньку подбирались с боков. Гарольд встал, и револьвер у него в руке сверкнул синей сталью в сумерках.
– Нет уж, – сказал он. – Я при своем останусь, а вы при своем. Это лучшее, что я могу предложить. Поднимайтесь и убирайтесь.
Тэг и братья подались назад, но «смит-и-вессон», как видно, не сильно их испугал.
– Теперь все с пушками ходят. Она хоть заряжена у тебя?
– Вам лучше не выяснять, – сказал Гарольд.
– Ишь, крутой какой, – засмеялся Тэг. – Чем круче, тем меньше патронов. Дилси!
Собака прыгнула и получила пулю в грудь. Она билась на земле и скулила, пока Тэг не перерезал ей горло складным ножом.
– Бедняжка Дилси. – Он вытер нож о траву и встал. – Она у нас для проверки была, заряжено или нет. Ты первый, кто выпалил. Ну так как, есть еще патроны?
– Есть, есть. Темнеет уже, Тэг, шли бы вы. Неохота боеприпасы тратить. – Гарольд навел револьвер.
– Эй, погоди!
– Кругом, – тихо скомандовал Гарольд.
– Ладно, сейчас развернемся – ты ж не будешь нам в спину стрелять? Все, ребята, уходим, – сказал Тэг и кинулся на Гарольда с ножом.
Путешественника это врасплох не застало. Разбойники в штате Нью-Йорк водились – не так много, поскольку грабить было особенно некого, но блеф с ними, как правило, не проходил. Зная, что мирные граждане, даже вооруженные, стреляют далеко не всегда, бандиты старались чем-то отвлечь противника и сразу же нападали. Гарольд выстрелил и попал в плечо. Старый револьвер сорок четвертого калибра сильно отдал в ладонь. Братья завопили, как будто ранили их, а не Тэга, и пустились бежать. Упавший Тэг кое-как поднялся и потрусил следом. Гарольд им не препятствовал. Для стрельбы стало слишком темно, да он и не хотел никого убивать. Зачем? Здесь за это не платят, не то что в Мире Охоты.
Он взял рюкзак и задержался над телом собаки.
– Ты уж прости, Дилси… выбора не было. Пойду поищу другое место для ночевки, не около же тебя спать.
Пройдя с полмили, он нашел другую лощинку. В Кин-Вэлли считали, что ни на что дурное он не способен, но он решился на все и не собирался сдаваться.

5

На следующий день он поймал машину до Олбани. Там оказалось, что автобуса на юг надо ждать четверо суток, и он пошел на старый склад, оборудованный Армией Спасения под приют. Там давали кров и еду двум сотням мужчин и женщин, хотя супчик был жидковат. Гарольду тоже налили миску и разрешили расположиться снаружи – внутри места не было.
Наконец пришел автобус, старый «Грейхаунд», обшитый броней: бандитов и на федеральной магистрали хватало. Диспетчер сказал, что полиция штата контролирует ситуацию, но мало ли что.
Перегруженный драндулет довольно быстро и без происшествий доехал по I-95 до Сафферна на границе с Нью-Джерси и остановился у загородного депо. Вокруг, похоже, никого не было, но тут из депо выскочил маленький оборванный человек и стал молотить в дверь, крича:
– Откройте! Тревога!
– В чем дело-то? – спросил водитель, открыв ему дверь.
– Во мне, – ответил коротышка, достав большой пистолет-автомат. – Быстро все руки за голову. Будете сидеть тихо – не пострадаете.
Гарольд подчинился, как и все остальные: выхватить револьвер мешал лежащий на коленях рюкзак. Коротышка крикнул что-то – по-испански, как вскоре выяснилось, – и в автобус залезли еще двое мужчин с такими же пистолетами. Один был в стетсоновской шляпе, когда-то серой, теперь цвета грязи, как и все окружающее. Ходить он мог только при поддержке товарища по причине кровавых бинтов на ноге. Он усмехнулся, снял шляпу и объявил:
– Добрый день, леди и джентльмены. Это ограбление. Делайте то, что вам говорят, и все будет хорошо, компренде?
Маленький и тощий, он смахивал на обезьяну, по крайней мере лицом – что скрывалось у него под лохмотьями, оставалось загадкой, – но улыбка у него была славная.
– Хуан Лопес, он же Кэтскилл-Кид, – представился он. – К вашим услугам. Думаю, вы уже поняли, что к чему. Мои ребята обойдут вас и соберут ваши ценности. Отдавайте по-быстрому и постарайтесь нас не бесить. Вот ты, – сказал он, обращаясь к Гарольду.
– Что я? – спросил тот, думая, не схватиться ли все-таки за револьвер.
– Встань, амиго, и надень свой рюкзак. Пойдешь с нами, но пушку мы заберем. – Лопес извлек «смит-и-вессон» у него из-за пояса и сунул себе в карман.
– Зачем я вам нужен?
– Тебе ничего не сделают, просто будешь мне помогать.
Обчистив пассажиров, все трое вышли из автобуса вместе с Гарольдом.
– Теперь, амиго, сажай меня на свои могучие плечи и мотаем отсюда. – Гарольд проделал это осторожно, но Кэтскилл-Кид все-таки зашипел от боли. – Чато, – крикнул он, – заводи. Vamos, caballo! – Это уже относилось к Гарольду.
Вся банда понеслась на парковку. Чато, толстый парень лет восемнадцати, возился с мотором престарелого «Бьюика», который никак не желал заводиться.
– Ты мне это брось, – рявкнул Кэтскилл-Кид. – Чего копаешься?
– Я говорил про распределитель, – огрызнулся Чато. – Говорил про контакты.
– Ты говорил, она продержится, пока новую не найдем!
– Я думал, что продержится.
Аккумулятор, похоже, сдох окончательно. Из депо выскакивали какие-то другие люди, некоторые с винтовками.
– Валим, – скомандовал Лопес. Гарольд снова взвалил его на плечи, и они помчались к холмам за парковкой. Позади слышались выстрелы. – Черт, – простонал Лопес. – Как же ты винтовки не нашел, Эстебан? На дорогу смотри, амиго, только брякнуться еще не хватало.
Гарольд галопом шпарил в гору, ломая кусты. Лопес бережно отводил ветки от глаз скакуна, пока очередная не вышибла у него пистолет.
– Эй! Ну-ка стой!
– Забудь. – Гарольд перевалил через гребень, пронесся по лугу, перебежал через дорогу, углубился в лес и перешел на рысь. Пробежав еще полмили, он остановился, ссадил Кэтскилл-Кида, забрал и сунул за пояс свой револьвер. – Можешь как-то вызвать своих ребят?
Кэтскилл-Кид кивнул.
– Так давай. Вряд ли те из депо сюда сунутся – полицию будут ждать, – но нам лучше собраться и прикинуть, что делать дальше.
Лопес сложил руки ковшиком и издал пронзительный вопль.
– Сорока, – объяснил он. – Хорошо получилось, да?
– Хорошо, если твои еще в целости.
Они были в целости и прибежали с пистолетами наготове. Лопес жестом велел им убрать оружие и спросил:
– Когда я потерял свою пушку, ты мог бросить меня и вернуться к автобусу. Что ж не бросил?
– По двум причинам. Во-первых, ты вроде приличный парень, хоть и бандидо. Пассажиры тебя вздернули бы.
– А во-вторых?
– Когда люди в бешенстве, они сначала делают, а потом уже думают. Могли и не вспомнить, что я с ними ехал. Могли даже решить, что это я вас навел.
– Правильно понимаешь… но ты сильно рисковал, друг.
– Жизнь – рисковое дело, – согласился Гарольд.
– Хочешь, что ли, с нами пойти?
– Если вам в сторону Флориды, то я не против.
– Само собой, нам на юг, – засмеялся Лопес. – На севере голодуха. Двинем в Испанидад, это коммуна такая на озере Окичоби. Там кубинцы живут, полечат мне ногу. Только тачку надо найти. Ты как?
– Лишь бы вреда от этого не было, – сказал Гарольд.
– Это от них зависит – лично я никому вредить не намерен. Дай мне ствол, Эстебан, и пошли.
Гарольд снова поднял его на плечи.
– Andale, caballo! – И без словаря было ясно, что это значит «ходу, коняга».

6

За холмами, на второстепенной дороге близ городка Лейквилл, была заправочная станция. Молодой парень, в чей древний «Форд» только что залили бензин, не успел расплатиться: вокруг выросли пять ребят с пистолетами – четверо мелких, один большой. Заправщик мигом ретировался внутрь и дверь запер.
– Твоя машина, пацан? – спросил Кэтскилл-Кид.
– Нет, сэр. Мистера Биллинга, у него зерновой склад в городе.
– И как он, хороший мужик?
– Да ничего, – пожал плечами водитель.
– Раз ничего, то и ругаться сильно не будет. Вылазь.
Парень вылез и отдал ключи.
– А меня не возьмете?
– Да ты спятил. Бандидос долго не живут.
– А кто живет-то. Возьмите, а?
– Попробуй со следующей бандой договориться. Эта тачка больше пятерых не подымет, да плюс еще груз. Я б уже армию сколотил, если бы брал всех, кто просится, – сказал Лопес Гарольду. – И сколотил бы, да только зачем? Те, у кого есть реальные бабки, их слишком хорошо стерегут, а с бедняков что возьмешь. Йипи, поехали! Я латинский Джесси Джеймс, детка, жалко вот ногу подпортили. Ничего, авось доберемся до хирургии.
Машину вел толстяк Чато, а Лопес был за штурмана. При помощи целой пачки карт он проложил маршрут на юго-запад, в сторону Пенсильвании. Почему туда, ведь Флорида строго на юге, поинтересовался Гарольд.
– Очень просто, детка. От так называемого Северо-Восточного коридора лучше держаться подальше. Объедем Нью-Йорк, Нью-Джерси, Балтимор, Вашингтон, Ричмонд – весь этот гадюшник. Там полиция-милиция на дорогах всех подряд останавливает. А ближе к морю радиация прет из-за чего-то, что в Нью-Джерси стряслось, когда я еще не родился. Не хочу туда лезть с моими деликатными причиндалами.
На то, чтобы пересечь Пенсильванию и попасть в Виргинию по дорогам второго плана, у них ушло почти двое суток. К ночи сворачивали на старые лесовозные дороги и спали прямо у машины. Хорошая погода держалась, еды с собой было вдоволь. Минимум раз в сутки требовалось заправиться – опасный момент. За угон их никто привлекать не станет, объяснил Лопес, у копов и без того хватает забот.
– В чем тогда проблема? – спросил Гарольд.
– Тебя просто задерживают, находят оружие, видят, что ты не местный – и все, капец.
– Тюрьма?
– Да кому оно надо, кормить нас в тюряге. Вдоль всех дорог трупы валяются, в основном бандидос.
– Слышал об этом, но не верил по-настоящему, что полиция убивает людей.
– Так поверь, детка, потому что это чистая правда.
Еще Лопес много рассказывал про Испанидад, куда они ехали.
– Я узнал про них в Юнионе, Нью-Джерси, – мы все оттуда. Коммуна, значит, около озера Окичоби. Там много коммун, но эта кубинская. Вроде израильского кибуца: совет, у всех право голоса, днем вкалывают, вечером пляшут. Так я слыхал. Нормально, да? Мне подходит.
Все так же избегая федеральных дорог, они проехали Виргинию, Северную Каролину и свернули на юго-восток, к побережью. Все шло хорошо до самого Лисвилла в Южной Каролине, прямо на Береговом канале.
Они зашли в кафешку перекусить, взяли гамбургеры и жареную картошку. Городок был самый обычный, с большими старыми, местами живыми деревьями. Когда они вернулись к машине, рядом стояла полицейская тачка, и жирный небритый коп поджидал их, облокотясь на капот.
– Ваши документы, пожалуйста.
Парни показали свои национальные удостоверения, введенные некоторое время назад.
– Руки на капот, ребята, ноги расставить, – приказал коп, изучив карточку Лопеса. – Мне надо вас обыскать. – И достал служебный ствол тридцать восьмого калибра.
– А в чем дело-то? – спросил Лопес. – Мы здесь проездом.
– Просто делайте, что велят, – распорядился коп мальчишеским альтом. – Компания, очень похожая на вас, работает по банкам на севере.
– Не грабили мы никакие банки! – искренне возмутился Лопес.
– Значит, и волноваться не о чем. Становитесь и не заставляйте повторять дважды.
– Черта с два, – сказал Лопес и выстрелил прямо сквозь карман. Коп рухнул с пулей в бедре, и началась катавасия. На улицу высыпало столько вооруженных людей, что Гарольд глазам не поверил. Можно подумать, им в Лисвилле делать нечего, как только сидеть дома с ружьями наготове. Поднялась такая пальба, что сесть в машину нечего было и думать. Гарольд и прочие шмыгнули, пригнувшись, за угол и побежали. Гарольд с Лопесом на спине держал курс к лесу вблизи от города.
– Черт! – с кровью выхаркнул подстреленный Чато. Следующим упал Маноло, за ним Эстебан. Они были уже в лесу, и Гарольд бежал дальше один, работая одной рукой и придерживая другой ноги Лопеса.
За лесом лежало болото. Гарольд одолел его, увязая по щиколотку в грязи, и остановился, не слыша больше погони.
На речке или канале, поди разбери, была привязана к мосткам лодка.
– Все, Лопес, уходим в море.
Кэтскилл-Кид молчал, глядя на мир открытыми безжизненными глазами. Он получил в спину не меньше трех пуль и спас Гарольду жизнь, чего определенно не планировал делать.
– Ах ты дьявол. – Гарольд бережно опустил Лопеса наземь. – Прости, друг, я старался. Жалко, что ты так и не попадешь в эту свою коммуну. Придется кому-то другому тебя хоронить, иначе я на Эсмеральду тоже не попаду.
Он отвязал лодку, вставил весла в уключины и отчалил.

7

Гарольд греб весь день. Зеленая слизистая вода, над которой нависали оплетенные плющом деревья, была совсем не похожа на прозрачные, но безжизненные озера у него дома. Грести он вообще-то не умел, но скоро приладился. Револьвер и рюкзак остались при нем; он больше не хотел останавливаться и намеревался плыть до самой Флориды, если получится.
Вот только продвигался он медленно, делая, по его прикидке, не больше двух миль в час. Этак он целый год добираться будет, но на сушу все равно лучше не высаживаться, пока он не уберется подальше от Лисвилла.
Заночевал он в лодке, привязав ее к мангровому дереву. Назавтра доел свое вяленое мясо и поплыл дальше. Вечером доел оставшиеся припасы и лег спать тем же манером. На следующий день он стал двигаться еще медленнее: в воде, как топляки, плавали трупы. Увидев на берегу заброшенный причал, Гарольд привязал лодку к нему и пошел дальше пешком. После полудня он набрел на руины какого-то города – возможно, Саванны. Развалины тянулись на мили, и никого живого здесь на первый взгляд не было, но Гарольд понял, что в ближних домах кто-то есть: туда активно слетались грифы и воронье.
Гарольд взялся за револьвер, но вынимать его не пришлось: из сгоревшего дома вышел старичок с опушкой белых волос вокруг лысины, в бесформенной куртке с многочисленными карманами – на вид слегка сумасшедший, но не опасный.
– Вы человек мирный? – спросил старик.
– Конечно, – ответил Гарольд, – а вы?
– Опасаться надо только моего языка – острый, что твоя бритва.
Они сели на камни возле бывшего кафе «Дикси Белль». Старик, назвавшийся Профессором, был странствующий ученый, читавший лекции во всех городах, через которые проходил, и теперь как раз направлялся в следующий.
– А по какому предмету вы читаете? – спросил Гарольд.
– Да по всем. Моя любимая тема – тридцать вторая: «Почему стабилизация человечества невозможна».
– Интересно, похоже.
– Вы смышленый молодой человек. В этой лекции я доказываю, что стабилизация означала бы конец неизвестности. Покончив с неизвестностью, человек поймет, что его существование – по крайней мере как он его себе представляет – лишено смысла. А бессмысленность существования для биологического вида смерти подобна. Есть версия, что великие индейские цивилизации Северной и Южной Америки погибли как раз потому, что осознали бессмысленность своего существования после нашествия испанцев. Они поняли, что в чем-то с испанцами никогда не сравнятся, даже близко не подойдут. Испанцы победили их, как только прибыли в Новый Свет. Бороться с ними было бессмысленно, и цивилизации рушились. Индейцы видели в них не просто враждебное племя, а богоподобных существ. Не люди их победили, а боги.
– Против богов не попрешь, – согласился Гарольд.
– Победило их, собственно, Weltanschauung пришельцев и новая технология. Новые способы преобразования реальности.
– У вас, случайно, поесть не найдется, Профессор?
– Я хотел о том же спросить у вас.
– Тогда нам, пожалуй, пора двигаться дальше.
– Всенепременно. А в пути я могу познакомить вас с шестнадцатой темой об утрате автономии.
– Валяйте, послушаю с удовольствием.
– Люди развлекаются любовью, войной, Охотой и другими жестокими играми – чем угодно, лишь бы забыть, что они не автономны, не божественны; что они всего лишь звено в великой цепи бытия, состоящей из людей, амеб, газовых гигантов и прочего. Есть много свидетельств тому, что эгоцентристские, индивидуалистические западные расы испытывают упадок исключительно из-за погрешностей своей философии. Они придают слишком большое значение разуму, который давно уже потерпел крах и, возможно, является тупиком эволюции.
– На что же нам теперь полагаться? – спросил Гарольд.
– Никто не знает, что происходит на самом деле. Вернее, мы знаем, по крайней мере на местах, но не понимаем, что это означает и означает ли что-то вообще. Мы больше не верим в миф о совершенствовании человека. Продолжительность нашей жизни никогда уже не поднимется до показателей столетней давности. Слишком много стронция в наших костях, слишком много цезия в печени. Наши внутренние часы переставлены на более короткие сроки. Наше мышление не видит из этого выхода. Нашу гордость ранит непоправимый ущерб, который мы претерпели. Мы подобны пациенту, который строит планы на будущее, умирая на операционном столе.
– Глубоко, – сказал Гарольд, – но что из этого следует?
– Что это не следует принимать слишком всерьез. Моей аудитории нравятся высокопарные обличения.
– Мне тоже нравится, как вы говорите. Разные странные картины в голове возникают. Я не знал даже, что можно думать, как вы. Для меня это все не существует вообще.
– А что же тогда существует?
Гарольд пораздумал.
– Ну, ты более-менее знаешь, что надо делать, и обдумываешь, как с этим справиться.
– Но ведь есть же в вас то, что следит за этим процессом, комментирует его и, в конце концов, возможно, оспаривает?
– Нет, ничего такого.
– Возможно, вы социопат. Человек, неспособный что-либо чувствовать.
– Это вы зря. Я много чего чувствую, просто чувства у нас с вами разные.
– Возможно, вы просто человек новой формации. – По тону Профессора нельзя было понять, серьезно он говорит или шутит.
– Это да, может быть. Давайте уже поищем какую-нибудь еду.
– Билатеральное раздвоение, – констатировал Профессор. – Слава богу, что вы не злой по природе.
Они шли через бесконечные развалины нефтезавода. Трубы заржавели, бетон на огромных площадках растрескался. Это походило на кладбище гигантских машин. Гарольд представить себе не мог, для чего они использовались и почему их требовалось так много.
Дальше начались дорожные развязки, заросшие теперь травой и даже мелкими деревцами. На шоссе 95 росли пестрые цветочки, как будто некий великан разбил здесь сад с закругленными аллеями.
Перевалив через гряду невысоких зеленых холмов, путники увидели тропу, ведущую через поле к какому-то городку.
– Мейплвуд, – сказал Профессор.
Длинное низкое строение в центре могло вместить сотни, а то и тысячи человек – Гарольд таких ни разу не видывал.
– Супермаркет, – пояснил Профессор, – непременный атрибут прежней американской жизни. То же самое, что атриум для римлян или плаза для испанцев. Место собраний, где ритуально покупают продукты и пытаются завязать романтические отношения с лицами предпочитаемого пола.
– Странно вы смотрите на вещи, Профессор. Давайте поговорим с местными, может, у них что-нибудь съестное найдется.

8

В городе били барабаны, возвещая о появлении чужих. Барабанами, древним сигнальным средством индейцев, пользовались многие изолированные американские городки. Новоявленные племена – белые, цветные и латинские – перенимали у индейцев много всего. У жителей Мейплвуда, большей частью белых, с чувством ритма обстояло неважно, но тревогу они били вполне серьезно.
– Вы пришли как раз к большой потакаве, – известил вышедший навстречу путникам городской вождь.
– Отлично, – сказал Гарольд, – а что это такое?
– Потакава в переводе с индейского – распродажа. В этот день, согласно древним традициям нашего племени, все продается за полцены.
– Вижу, мы и впрямь вовремя.
– Иноземным покупателям мы всегда рады. Вы оказываете нам честь.
– Хорошие, похоже, люди, – сказал Гарольд Профессору, когда их поселили в гостевом доме и накормили местным фирменным блюдом из опоссума, угрей и бамии.
И дом, и комната назывались Кленовыми в соответствии с именем города.
– Но это ж сосна, – заметил Гарольд, постучав по деревянной стене.
– Не имеет значения, – ответил Профессор. – Дом может быть построен из любой древесины – главное, что город называется Мейплвуд.
– Век живи – век учись… Что будем делать дальше?
– Думаю, нам полагалось бы что-то купить.
– Да запросто, – сказал Гарольд.
– Купить что-то определенное, иначе они обидятся.
– Настолько, что и убить могут?
– Почему бы и нет, – пожал плечами Профессор. – Жизнь, тем более жизнь чужака, недорого стоит.
– Ну так пойдем и купим, что от нас требуется. Не знаете, что это?
– Ассортимент меняется год от года, – мрачно сказал Профессор.
Как раз в этот момент к ним заглянул вождь.
– Пора идти за покупками, – объявил он с лучезарной улыбкой.
Гарольд и Профессор пришли вслед за ним в празднично украшенный супермаркет. Вождь тоже был в праздничном племенном наряде: пиджак от Шардена с огуречным узором, брюки «Гомофилия оф Голливуд», туфли легендарного бренда «Том Макэнн». Так одевались бизнесмены для загадочных выездов в большие города, когда те еще существовали.
Полки в супермаркете были пустые. Гарольд удивился, но Профессор напомнил ему, что это ритуал, то есть так и задумано. Настоящая торговля идет снаружи, где им предстоит сделать выбор между жизнью и смертью.
У супермаркета рядами, как на восточном базаре, выстроились ларьки из искусственных оленьих шкур, натянутых на железный, выкрашенный под дерево каркас. Перед каждым сидел, поджав ноги, торговец с женой, сыном или дочерью, выражая готовность обслужить покупателя: покупатель для индейцев – особа священная.
Товаров, выставленных на столиках у ларьков, Гарольду в магазине мистера Смита в Кин-Вэлли видеть не доводилось. Там, например, не продавались перегоревшие электролампочки, а здесь – сколько угодно. Другой ларек предлагал поломанную мебель, третий – битую посуду. Выставлены были также обрывки холста и негодные сельхозорудия. Профессор назвал бы весь этот хлам символическим, но что же тут можно выбрать?
Вопрос как раз к Профессору. Он человек образованный, должен знать.
Гарольд посмотрел на него. «Выбирай сам», – сказал ему взгляд Профессора.
Гарольд хорошо знал этот рабский, трусливый взгляд. Я, мол, боюсь, поэтому давай ты. Сунув руку в ближний ларек, Гарольд достал слегка погнутый лом фута три длиной и спросил:
– Почем?
Торговец посовещался с вождем на непонятном Гарольду языке. Здесь, наряду с общепринятыми английским и испанским, существовал собственный диалект.
– Для вас – два доллара. – Лицо торговца являло собой карикатурную маску услужливости. – Сегодня день скидок, и вы мне нравитесь.
Горожане столпились вокруг Гарольда, доставшего бумажник из заднего кармана лоснящихся на заду саржевых брюк. Можно было подумать, они впервые видят, как человек покупает что-то. Ну да, религиозный обряд, надо с этим считаться. Профессор затаил дыхание, когда Гарольд вручил два доллара продавцу.
– Теперь ты должен ответить на вопрос, – сказал вождь.
– Я готов, – безмятежно молвил Гарольд.
– Зачем ты купил этот лом?
Гарольд, возвышаясь над толпой, взял свою покупку наперевес. Толпа отпрянула.
– Чтоб расколоть пару черепов, если кто полезет.
Все молчали, усваивая сказанное.
– Кроме того, – добавил Гарольд, – в моих краях принято покупать полезные вещи.
Помолчав еще немного, толпа испустила вздох, означающий «аминь». Гарольд произнес волшебные слова, сделавшие его, по крайней мере на время, их братом. Он сказал, что пришел из мест, где есть свои обычаи, как и в Мейплвуде.

9

Несколько часов спустя он уже голосовал на прибрежном шоссе и через два дня пересек границу Флориды – быстро, учитывая состояние дорог. Водители фур брали его охотно, видя, что он способен помочь с погрузкой-разгрузкой и вроде бы не опасен. Последний водитель, подобравший Гарольда у бывшей военной базы на мысе Канаверал, вез древесину и штампованные детали, которые надеялся продать или обменять на продукты. С ним Гарольд доехал до самого Майами, выглядевшего еще хуже, чем он ожидал. Вдоль Флэглер-бульвара торчали остовы сгоревших домов, оборванные прохожие перемещались с опаской. Т-вирус, как видно, собрал здесь богатую жатву. На улицах лежали тела, и даже карликовые пальмы явно устали бороться за жизнь. Грустно видеть, что на юге дела ничуть не лучше, чем на севере, но что ж тут сделаешь. Надо ехать на Эсмеральду, где можно наладить жизнь.
До нее было миль двести по морю – юго-восточные Багамы, рядом с Кубой и Гаити. Гарольд поспрашивал, и ему посоветовали гавань Диннер-Ки. Он думал, что будет отрабатывать свой проезд от одного острова до другого, но темнокожие команды рыбацких лодок по-английски не говорили и отказывались понимать его ломаный испанский. Проспав три ночи на пляже с револьвером в руке, Гарольд решился потратиться и взять билет на самолет компании «Флаинг Кэтл», ранее занимавшейся перевозками скота.

10

Самолет был набит под завязку. Двое мужчин средних лет, сидевших через проход от Гарольда, дразнили третьего, «старину Эда», за намерение поучаствовать в Охоте, что он отрицал. Эд, тощий деревенский житель постарше своих товарищей, с обветренным лицом, седой гривой, в дешевом клетчатом костюме «Монтгомери Уорд», старался отвечать на подначки смехом, заметно нервничая при этом. Гарольду надоело их слушать, и он пошел в буфет, где потратился заодно и на пиво. Вскоре туда же явился старина Эд и сел рядом. Он отхлебнул из своего стакана, пожевал губу и сказал:
– Надеюсь, мы вам не очень мешали.
– Нисколько, – ответил Гарольд.
– Все время ко мне цепляются, но это они не со зла. Мы с детства друг друга знаем и по-прежнему живем приблизительно там, где и выросли – в окрестностях Сидар-Рапидс, Айова. Это ведь что-то да значит, верно? Они пристают, потому что оружие – мое хобби. Участвовал в паре состязаний «кто скорей выхватит» на Среднем Западе. Соревнуешься с роботом, конечно, не с настоящим противником. Но на Охоте, поди, мало уметь быстро выхватить. Это не для меня – я так, посмотреть.
В разговор вступили другие посетители буфета. Старик с лицом, как смятый пакет из коричневой бумаги, сказал, что Охота на Эсмеральде – бледная копия той, что была когда-то легальна в США.
– Компьютер тогда был как бог, честный и беспристрастный. И правила тоже простые и честные. Не то что теперь, с картами предателя, картами вендетты и прочими глупостями. Меркантилизм худшего толка, и правительство Эсмеральды его поощряет. Я слышал даже, что у них некоторые дуэли договорные.
– Насчет этого сомневаюсь, – сказал другой, в белом стетсоне, с квадратным загорелым лицом. – Трудно подстроить результат, когда вооружены оба противника.
– Люди в наше время на все способны. Я, кстати, Эд Макгроу. Из Айовы.
– Текс Драза. Уэйко, Техас.
Поговорив с ними и допив свое пиво, Гарольд вернулся на место. Его мясистый сосед в гавайской рубашке спал с самого вылета из Майами, но теперь вдруг проснулся.
– Что, уже сели?
– Леди и джентльмены, – объявил в этот момент по громкой связи усталый стюард в грязном зеленом комбинезоне, – с правой стороны можно увидеть остров Эсмеральда.
Сквозь исцарапанный плексиглас Гарольд в самом деле увидел остров, темный на сверкающем зеркале моря. Он рос на глазах; его холмы поросли сосной и карликовым дубом, черные пляжи обводила белая черта пены. Вдали смутно виднелся другой остров, побольше.
– А там что? – спросил Гарольд.
– Гаити, что ж еще, – пожал плечами толстяк.
Самолет, постепенно снижаясь, разворачивался над аэропортом Моргантаун у пролива Мушуар.
Зажглись табло «Пристегнуть ремни. Не курить».
– Леди и джентльмены, – объявил стюард, – сейчас мы совершим посадку на острове Эсмеральда. Просьба погасить сигареты. Спасибо. Желаю вам хорошо провести время в Мире Охоты.

11

Чистенький аэропорт приятно отличался от воздушных ворот Майами. Пальмы в кадках, потолки с флюоресцентными светильниками, пастельные краски, карибские фрески на стенах. Таможенный и паспортный контроль работал быстро – прибывающие их вроде бы не особо заботили. Полицейский сделал Гарольду знак проходить, не обратив никакого внимания на его грязный пропотевший костюм, и Гарольд оказался в Мире Охоты. Выйдя на стоянку такси и автобусов, где ждали транспорта около ста человек, он пошел дальше в надежде поймать машину – а нет, так дойдет и пешком. Вскоре рядом затормозил открытый белый автомобиль.
– Если вы в город, то вам не в ту сторону, – сказал водитель.
– Вот черт. Может, подвезете?
Водитель открыл дверцу. Он был почти такого же размера, как Гарольд, но покрасивее, с типичным итальянским лицом: оливковая кожа, бархатные карие глаза, темная щетина на подбородке. Под верблюжьей спортивной курткой виднелся голубой аскотский галстук.
– Поохотиться приехали? – спросил он.
– Думаю об этом, – сказал Гарольд.
– Позвольте представиться: Майк Альбани. Меня все знают, потому что я первоклассный егерь.
– Егерь? А что это?
– Я думал, это всем известно… Мы, так сказать, авангард охотников. Поставляем все, что вам требуется: транспорт, оружие, боеприпасы – и прежде всего информацию. Выслеживаем для вас жертву и вычисляем, кто охотится на вас, когда придет ваша очередь.
– И сколько вы за это берете?
– Всего четверть вашего аванса плюс расходы. Поверьте, оно того стоит. Хотите идти по следу сами с телефонной книгой и картой острова? А кто безопасность вам обеспечит, кто найдет брешь в обороне противника? Это моя работа, и я ее делаю хорошо. Настоятельно вам рекомендуюсь, если решите поохотиться. Можете нанять меня на час, на сутки или на всю Охоту.
– Спасибо, буду иметь в виду.
– Возможно, захотите сначала наши красоты увидеть? Посмотреть шоу, приобщиться к ночной жизни?
– По-вашему, меня пустят в ночной клуб в таком виде?
Олбани окинул взглядом саржевый костюм и рабочие ботинки с намертво присохшей джорджийской глиной.
– Может, вы эксцентричный миллионер, кто вас знает.
– Будь я таким, одевался бы как вы.
– Глядишь, и разбогатеете еще. Охота хорошо оплачивается. Куда вас отвезти?
– Даже не знаю. – Сначала он хотел ехать прямо к Норе – адрес у него был, – но потом решил, что не стоит. Он сильно зарос и неделю не мылся, не говоря уж о стирке. – В какой-нибудь отель подешевле.
– Тогда в «Эстреллу дель Сур», это в центре. Стоит чуть дороже, чем клоповники в Южной Гавани, но там вас хотя бы не обворуют. Разве только во сне.
– Спасибо, это полезно знать.
Они ехали по четырехполосному шоссе через равнину с мастерскими и сувенирными лавками. На щитах рекламировались отели, рестораны, масло для загара, сигареты. Пальмовые рощицы напоминали, что вы на Карибах. Такое благосостояние Гарольд видел только в телепрограммах о том, как жилось в Америке до того, как выпало днище и Мать-Природа отвоевала свое. А в Эсмеральде, столице острова, его поразили чистота улиц и отсутствие нищих.
– Похоже, здесь люди не бедствуют, – сказал он.
– Так ведь у нас круглый год туристы. Эсмеральда очень популярна у европейцев, а теперь даже из Азии начали приезжать. На этом и строится экономика.
– Столько народу приезжает охотиться?
– Почти все говорят, что приехали посмотреть, – лукаво усмехнулся Альбани. – Что никого убивать не собираются. Нет-нет, им просто хотелось побывать на этом замечательном острове, где вооруженные люди охотятся друг на друга. Полюбоваться на это зрелище за пуленепробиваемыми окнами наших кафе и ресторанов. Говорят, а потом записываются. Воздух, как видно, у нас такой – и хорошо, что такой. Население острова исчезло бы с лица земли за какой-нибудь год, если б ряды охотников не пополнялись извне. С рождаемостью у нас не очень – сюда приезжают не для того, чтобы заводить семьи. – Олбани остановился у четырехэтажного дома, знававшего лучшие времена, с поблекшей вывеской «Эстрелла дель Сур» на фасаде. – Приятного вам отдыха, а надумаете охотиться – вам всякий скажет, где меня можно найти. Я лучше всех и беру недорого.

12

Остров Эсмеральда, длинный и плоский, расположен близ Большого Инагуа в юго-восточном углу Багамов – в бинокль с него можно увидеть Гаити. В 2021 году разорившееся багамское правительство продало Эсмеральду вместе с суверенитетом группе международных инвесторов со штаб-квартирой в швейцарском Берне. Генералу Лазаро Руфо, пришедшему к власти путем переворота и отчаянно нуждавшемуся в твердой валюте, это представлялось разумным шагом. Что значит один голый островок, когда у тебя остается семьсот других? Пользы от него никакой, а цену дают хорошую. Зато корпорация «Мир Охоты», консорциум богатых людей, мыслящих категориями выгоды и быстрого оборота, нашла Эсмеральду очень даже полезной. Убийство – идеальный продукт, даже лучше наркотиков, поскольку все обеспечивают сами потребители: оружие, жизнь и смерть. Оно даже социально приемлемо, если организовано на добровольных началах, и может стать превосходным спортом для тех, кто все другое уже перепробовал.
Многие страны выражали готовность принять Охоту на своей территории, но «Мир Охоты» решил ограничиться своей частной собственностью. Так можно избежать всевозможных проблем с правительством просто потому, что они сами правительство и в качестве такового взимают налоги, вместо того чтобы их платить.
Проект «Мир Охоты» с самого начала задумывался на широкую ногу и хорошо финансировался. Убогий столичный городок Моргантаун снесли и в рекордные сроки воздвигли на его месте новый город – да не какой-нибудь безвкусный муравейник из стекла и бетона, столь характерный для современного мира. Эсмеральда планировалась на средневековый лад, и даже места под торговый молл там не предусматривалось. Дома строились в основном из светлого камня, добываемого тут же на острове, но для зданий наподобие Охотничьей Академии и Колизея ввозили импортный известняк и итальянский мрамор. Эсмеральда с самого начала приобрела облик старинного колониального города с европейскими чертами, выросшего, как фата-моргана, на коралловой почве острова.
Тропический остров с красивым городом привлекал туристов и сам по себе, даже без приманки узаконенного убийства. Здесь можно было наслаждаться ароматом прошлого при всех современных удобствах и развлечениях.
Помимо удовольствий и опасности в обрамлении природных красот, Эсмеральда могла предложить немало интересного и ученым. Здесь находился всемирно известный музей с ассирийскими и хеттскими древностями, вывезенными из разорившейся Англии. Институт Океанографии успешно соперничал со своим тезкой в Монако. Отели носили названия «Рокфеллер-Хилтон», «Холидей Форд», «Дорада дель Сур», «Кастильо», «Кантинфлас». Следует упомянуть также поля для гольфа, теннисные корты, несравненную подводную рыбалку и кухню пяти континентов.
А если у вас нет соответствующих средств на электронном банковском счете, то вот вам недорогая карнавальная деревня на пляже Деланси, на южной оконечности острова. Открыта она круглый год. Тут можно отпраздновать возобновленные сатурналии и уникальную местную версию Марди Гра. И наконец, но далеко не в последнюю очередь – сама Охота, где люди рискуют жизнью при соблюдении минимальных правил. Контролируемое беззаконие, пир темнейших эмоций. В Мире Охоты можно делать именно то, от чего человечество с незапамятных времен безуспешно пыталось избавиться.
Мир Охоты процветал среди всеобщего упадка и разорения. Люди со всего света стекались в этот аморальный оазис с удивительно разумными ценами. Помимо убийства корпорация вкладывала средства также в секс и наркотики в соответствии с первейшими человеческими потребностями.
Во всех остальных местах люди чурались всяческих новшеств и перемен. Понятие «мода» перестало существовать, искусство отвергало инновационные формы. Люди старались выглядеть и действовать одинаково. Конформизм торжествовал. Наука пришла в упадок. Медицина сильно изменилась с фаустовских времен двадцатого века: врачи больше не пытались продлевать до бесконечности индивидуальные жизни – их целью стало выживание тающей, сплошь больной популяции в целом.
Теоретическая физика уже больше ста лет не выдвигала новых космологических теорий и за последние тридцать не открыла ни одной новой элементарной частицы. Сказывались недостаток финансирования и всеобщее равнодушие. Развивать науку никто не стремился: все слишком хорошо понимали, что наука опасна. Именно научная мысль извлекла из ящика Пандоры атомную бомбу и прочие неприятные вещи. Пора эту мысль прихлопнуть; хватит улучшать окружающий мир, хватит его исследовать. Пора затаиться.
Эти квиетистские настроения появились в результате ядерной войны между Бразилией и Южной Африкой в 2019 году. Кто бы мог предсказать, что споры о рыболовных правах в Южной Атлантике приведут, как прямо, так и косвенно, к гибели двенадцати миллионов человек на двух континентах и едва не уничтожат весь мир? Повсеместный застой начался с конфликта между Южноамериканской Федерацией – ярким, но недолговечным порождением Карлоса Эстебана де Саенса – и Большой Южной Африкой под руководством чернокожего лидера Чарльза Грааца.
Так называемая Рыбная война завершилась 2 июня 2021 года внезапной смертью Саенса, причина которой не установлена до сих пор. Смерть диктатора сразу же после второго ядерного размена между обоими государствами повергла в замешательство южноамериканские власти. Давно планируемое наступление в бассейне Замбези пришлось отложить до назначения нового лидера; это давало южноафриканцам неоценимое преимущество, но Чарльз Граац, что крайне всех удивило, им не воспользовался. Он остановил военные действия и объявил, что рыболовные права больше его не интересуют. «Было бы безумием использовать свое превосходство в такой ситуации, – сказал он. – Зачем губить весь мир из-за рыбы? Если каждая из сторон согласна отойти от края пропасти лишь в случае бесповоротного поражения, война будет длиться вечно. От имени нашего зулусского большинства, а также белых, черных, цветных и восточных меньшинств я заявляю: пусть южноамериканцы забирают эту рыбу себе, если им так приспичило».
Вновь избранный президент Федерации генерал Реторио Торрес не уступил противнику в благородстве. Спор о правах был делом скорее принципа, чем рыбной ловли, заявил он, но гордость важнее любого принципа. Пусть ООН уладит этот конфликт.
Кризис разрешился столь быстро и неожиданно, что воевать стало не из-за чего. Ни одна другая страна не спешила заполнить кризисную брешь, как это назвали позже, и на планете, вопреки всем ожиданиям, настал мир.
Люди устали жить на грани неминуемой гибели. Острые вопросы национальности, расы, религии, политики, социальных теорий, власти утратили всякое значение в свете нового лозунга: «Не раскачивай лодку».
Оказавшись случайно в невиданном от начала цивилизации мирном периоде, человечество решило: пусть все идет как идет. Забудем о добрых старых национальных интересах; дадим радиоактивным отходам, накопленным в беззаботном двадцатом веке, немного выдохнуться и не будем добавлять новые.
Очистим атмосферу. Дадим планете и себе шанс вздохнуть.
Пора уже посидеть смирно.
Этот мирный период называют по-разному: Усталым Перемирием, Великим Застоем, началом новых Темных Времен.
Проявились, однако, любопытные статистические данные. Молодые мужчины, которых перестали убивать в расцвете лет на различных бессмысленных войнах, начали искать другие способы быть убитыми.
Как будто часть населения Земли считала необходимым истреблять себя по той или иной причине, а то и вообще без причины.
Явление иррациональное, но неизбежное – как иначе объяснить популярность Мира Охоты?

13

Не успев еще войти в отель, Гарольд услышал крики и топот. По тротуару прямо на него бежал человек. Его, отставая футов на двадцать, преследовал другой, с пистолетом.
Когда первый пробежал мимо, второй выстрелил. Пуля просвистела над правым ухом Гарольда, прижавшегося к стене, и срикошетила от гранита. Еще дюйм, и она бы попала в него. Пока Гарольд изучал щербинку в стене, беглец и преследователь скрылись в боковой улице. Он вошел в вестибюль. Портье, темнокожий и беловолосый, в грязных белых штанах и футболке, оторвался от газеты и сообщил:
– Пять долларов за ночь. Вперед. Ванная в коридоре.
– Меня тут чуть не убили около вас.
– Поосторожней надо, движение у нас бешеное.
– Да нет, я чуть пулю не схлопотал!
– А, охотники. – Портье махнул рукой: мальчишки, мол, есть мальчишки. – Если нужен номер, заполните эту графу.
Номер был маленький, довольно чистый, с белыми занавесками, односпальной кроватью и раковиной. Большое окно выходило на мощенную булыжником площадь со статуей в середине.
Гарольд как следует вымылся в ванной, побрился, постирал костюм, переоделся в джинсы и голубую рубашку. Костюм и прочее он повесил сушиться на плечиках в своей комнате.
Здесь был телефон, и он достал из бумажника листок с номером Норы. Дозванивался он через гостиничный коммутатор целую вечность, но наконец дозвонился.
– Нора, ты?
– А кто это?
– Угадай.
– Больно надо. Фрэнк, что ли?
– Черт возьми, Нора, ты правда не узнаёшь?
– Гарольд? Это в самом деле ты? Здесь, в Мире Охоты?
– Как бы да.
– Но как ты… ладно, это после. Не хочешь зайти ко мне выпить?
– Спроси хрюшку, не хочет ли она в грязи поваляться.
– Ну так приходи, – сказала она и объяснила, как добраться.
Народу на улицах было полным-полно. Пахло специями, жареным мясом, вином и – слабо, но явственно – порохом. Прохожие были одеты в меха, купальники, греческие туники, римские тоги, ренессансные камзолы, индейские набедренные повязки, туркменские халаты и прочие костюмы, которые он и опознать-то не мог. Чудно́е местечко, верно ему говорили. Но живется тут хорошо. Гарольд никогда еще не видел такой чистоты, и на деревья вдоль тротуаров приятно было смотреть. Он слышал, что на острове есть целый лес, тоже поглядеть надо.
Спросив пару раз дорогу, он пришел на маленькую площадь с фонтаном, о которой ему говорила Нора. Прошел через каменную арку, поднялся на два лестничных марша, позвонил в первую слева дверь.
– Ну заходи, – сказала открывшая ему Нора.

14

Она была почти такая же, как два года назад: маленькая хорошенькая блондинка с красивой фигурой и гладкой стрижкой, как у девушки с рекламного объявления. Жила она в маленькой, но уютной квартире.
– Ты как сюда попал? – спросила она, налив Гарольду пива. – У тебя была такая хорошая работа на мясокомбинате – не думала, что ты ее бросишь.
Гарольд был у старого Клеймора лучшим мраморщиком. Делалось это вручную, поскольку вся техника давно износилась. Мраморовальный автомат никогда и не работал как следует, а наладить его не представлялось возможным – ремонтных мастерских ближе чем в Олбани не было. Гарольд весь день стоял у конвейера и наводил прожилки на синтетические желатиновые бруски размерами 6×3×3 дюйма, выезжавшие к нему на засиженных мухами поддонах. Они были розовые, весили ровно килограмм и после Гарольда поступали к структурщикам.
– Не я ее бросил – она меня. Был, понимаешь, главным мраморщиком, и тут Клеймор решает перестать делать стейки мраморными и посмотреть, что из этого выйдет. Больно дорого обходилось мраморовать желатин натуральным жиром – ну, зато хоть какой-то вкус придавало. Короче, поперли меня, а другой работы в Кин-Вэлли нет, сама знаешь.
– Очень даже хорошо знаю, – кивнула Нора. – Я до отъезда вкалывала по двенадцать часов у Симмонса в офисе, в Лейк-Плэсиде, и мне еле-еле на жизнь хватало.
– Он уже помер, Фред Симмонс. Свалился в один из своих карьеров. Теперь бизнесом его сестра заправляет.
– Смерти я никому не желаю, но поганый был мужичок. Так как же ты здесь оказался?
– Отцы города поручили мне проведать тебя.
– Я серьезно!
– Им нужны деньги, чтобы протянуть эту зиму. Ну я и вызвался поехать раздобыть эти деньги.
– Записавшись в охотники?
– Может, проще банк ограбить, не знаю.
– Забудь. Убийства тут узаконили, зато ограбление банка к госизмене приравнивается.
– Да шучу я. Насчет банка то есть шучу. А знаешь, Сэма Кензила, он еще с дочкой Бергеров гулял, бродячие псы разорвали.
– Всегда приятно послушать вести из дома. Как вы теперь развлекаетесь?
– Ночная жизнь у нас примерно та же, что при тебе. Пьем кофе у миссис Симпсон. Когда очень уж тянет на приключения, лезу на ту кучу шлака за городом. Подходящее место – куча дерьма, которую ты и твои ближние воздвигли своими руками.
– Говорят, радиоактивный он, этот шлак.
– Как и весь городишко, чтоб ему. Рано или поздно от этого подыхаешь, если раньше не уморит что-то другое.
– Весело, нечего сказать. Я потому и уехала. Развлечься негде, и разговоры одни и те же, сплошная тоска.
– Разве смерть – это тоскливая тема? Я думал, Мир Охоты только ей и живет.
– Да, только здесь умирают красиво, не то что дома. Еще пивка?
– Сделайте милость, прекрасная леди.
Она засмеялась и пошла на кухню, а Гарольд стал рассматривать фотографии на стенах. Норины родители. Ущелье Озебл. Озеро Плэсид. Незнакомый лысый мужик средних лет, загорелый и, похоже, крепко в себе уверенный.
– А это кто? – спросил Гарольд, когда Нора вернулась.
– Джонсон.
– Ну ясное дело. Джонсон. Как же я сразу не узнал. Нора, кто такой этот чертов Джонсон?
– Я с ним жила, – засмеялась она. – Встретила его в Майами и приехала с ним сюда. Это его квартира – то есть была его.
– И чем же он занимался?
– Был охотником. Неплохим. Смешно получилось: в последний раз, когда он был жертвой, на него индиец охотился. Не индеец, а из Индии. Ну ты подумай! Они ж непротивленцы там, нет? Толстенький такой, коричневый и в тюрбане. Знал бы, что он в тюрбане, говорил Джонсон – не стал бы на егеря тратиться.
– Юморной он у тебя.
– Да, с ним всегда было весело. Это его трофеи.
На стене висели четыре лакированные дощечки красного дерева с бронзовыми табличками – официальное подтверждение, что Джонсон кого-то убил.
– А где он теперь, твой герой?
– На Бут-Хилле, тут за городом. Его пристрелил очкарик из Портленда в Орегоне – кто бы мог догадаться.
– Да уж. Слушай, Нора, у тебя поесть не найдется? Деньги есть, я тебе заплачу.
– Есть идея получше. Я знаю одно место с отличной кухней, и хозяин мне задолжал.
– За что, интересно?
– Давай без глупых вопросов. Каждый выживает как может, а еда там хорошая. Ой, Гарольд, – сказала она и обняла его, – как я рада, что ты приехал.

15

Пройдя по извилистой булыжной улочке, они свернули в переулок и спустились в подвальчик, где распевали йодли официанты в тирольских костюмах и наяривало цыганское трио. Крошечную танцплощадку освещали до ужаса розовые фонарики. В разгульной атмосфере пахло сигарным дымом и слышались разговоры на пяти языках. Хозяин, подмигнув Норе, дал им столик у танцплощадки и прислал напитки за счет заведения.
Голодный Гарольд жадно умял первое блюдо – рыбу под маринадом, называемую севиче, очень вкусную. На втором, стейке из натурального мяса, он сбавил темп и начал получать информацию.
– Нора, а сколько тебе платят, когда записываешься?
– Две тысячи долларов, когда получаешь статус охотника или жертвы. Еще три тысячи, когда убиваешь. Это для начала.
– А потом?
– Ставка повышается после каждого убийства.
– Ты сам выбираешь, охотником быть или жертвой?
– Нет, это делает компьютер. Но платят тем и другим одинаково.
– А если пристрелят?
– Правительство бесплатно похоронит тебя на Бут-Хилле.
– Пять тысяч – большие деньги.
– Угу. А если умираешь, то это надолго.
– И то верно. Но умирать все равно придется, даже если не подрядишься кого-то убить, и пять штук тебе не заплатят.
– Не думай, что это легкий заработок. Записавшимся платят много, потому что они привлекают туристов, за счет которых и живет Мир Охоты. Но процент смертности среди новичков довольно высокий – преимущество на стороне постоянных участников.
– Постоянные тоже были когда-то новенькими.
– В общем, да.
– Я слышал, сюда едут со всего мира, чтобы убивать совершенно незнакомых людей. Правда это?
– Да. Странно как-то. Я читала в журнале статью, там это называется «синдром Мира Охоты». Или «ментальность Мира Охоты». Будто бы это подсознательное желание смерти из-за давления, вызываемого перенаселенностью.
– Ну, это вряд ли. Сейчас-то никакой перенаселенности нет.
– Конечно, если сравнить с тем, что было сто лет назад. Но ресурсов все так же не хватает на всех, и с каждым годом их все меньше, этих ресурсов. Все ломается, ничего нового не выпускают, денег ни у кого нет, энергия у всех на нуле. Кроме разве охотников.
– Оно и понятно. Пять тысяч – большие деньги. Я не прочь за них кого-то убить. Если он, как и я, идет на это по своей воле, то я не против.
– А если он тебя убьет?
– Приходится рисковать – работа такая.
– Как ты можешь называть это работой?
– Потому что это и есть работа. Убил одного – получил пять штук, но тебя тоже могут прикончить. Нормальная, в общем, сделка.
Они поели, и Гарольд проводил Нору домой. У самой двери она спросила:
– Не хочешь остаться у меня?
– Я уж думал, ты никогда не спросишь.
– Зачем же на отель тратиться. У меня есть задняя комнатка, можешь жить там. Я дам тебе ключ, приходи и уходи, когда хочешь.
– Спасибо, я с удовольствием. За одну ночь я уже заплатил – посплю там, присмотрю за вещичками, еще раз ванну приму, а завтра переберусь.
– Зайди на минутку, – сказала она. Он зашел, и она дала ему ключ. – Меня часто не бывает дома, ты ж понимаешь.
– Не волнуйся из-за меня, Нора. Я тебя не сужу, чем бы ты там ни занималась. Я собаку пристрелил по пути сюда, всадил человеку пулю в плечо, а скоро начну творить совсем уж плохие дела. Все я понимаю.
– Подожди пока записываться. Очень уж высокая смертность у новичков.
– Надо же когда-нибудь начинать.
– И то правда, – мрачно сказала Нора.

16

Майк Альбани припарковал свой белый «Ламборгини», помахал хорошенькой соседке с трехлетним малышом в коляске, вышел и посмотрел из предосторожности в обе стороны. Родственники жертв иногда вымещают зло на егерях, хотя такое поведение противоречит как гражданскому, так и моральному кодексу. Не усмотрев ничего подозрительного, он отпер свою дверь и вошел.
Его жена Тереза смотрела телевизор в флоридской комнате. Шел «Дневник колонизации Марса», прямая дневная трансляция с марсианской станции по кабельному каналу. Тереза обожала всяческую экзотику и вообще могла часами смотреть на что угодно, даже как растут помидоры на заднем дворе – такому терпению позавидуешь.
– Ну, как сегодня дела? – спросила она.
Олбани плюхнулся в кресло, разом утратив весь свой искрометный энтузиазм.
– Подвез одного парня из аэропорта. Может, запишется и возьмет меня в егеря.
– Вот и чудненько. А тот, на кого ты сейчас работаешь?
– Джеффрис? – слегка оживился Олбани. – Он сегодня взял выходной. Говорит, что не может охотиться с насморком. Зато назавтра я приготовил отличнейшую засаду. Накроем его жертву, не беспокойся.
– Он хоть на что-то годен, твой Джеффрис?
– Успешно прошел одну дуэль в качестве жертвы. Но говорят, ему повезло просто, у охотника срикошетило.
– Умеешь ты их выбирать, – вздохнула Тереза.
– Это Джеффрис меня выбрал, не я его. Приходится работать на обормотов вроде него, пока не найдется такой, который будет убивать и обеспечивать нам бонусы. Ты только не волнуйся, ага?
Тереза пожала плечами, Майк налил себе вина. Дела у него шли из рук вон, жизнь рушилась.
Тридцатишестилетний Альбани родился в Дорчестере, пригороде Бостона. Его отец Джанкарло, эмигрировавший из Кастелламаре в Италии, сначала работал механиком в Провиденсе, потом перебрался в Дорчестер. У Джанкарло и Марии, его жены, было шесть детей. Мария работала в прачечной по соседству. Из шести, считая Майка, выжили четверо. Трех разбросало по всем Соединенным Штатам. Анджело убили при попытке ограбить банк в Шайенне, штат Вайоминг. Тито погиб в автомобильной аварии около Сиу-Фоллз.
Майк с детства проявил себя как талантливый предводитель мелкой шпаны. Он успешно орудовал в Дорчестере и на Южной стороне Бостона, пока один из его ребят, Бешеный Пес Лонниган, не попался при ограблении обувного магазина сети «Том Макэнн» в Бруклине. Лонниган заключил сделку с правосудием и согласился дать показания против своих, но Майка предупредили как раз вовремя, чтобы смыться из города. В Мир Охоты он приехал в 2081 году.
Перебрав несколько занятий, он пошел в ученики к сицилийцу Луиджи Ванилли, хитрому старому егерю. Спор из-за грушевого дерева, которое росло на соседском участке, но свешивалось к Ванилли, закончился гибелью последнего от соседской пули, а его дочка Тереза унаследовала папиных клиентов, белый «Ламборгини» и дом. Майк и она пришли к согласию и вскорости поженились.
Первый год Майка в качестве егеря прошел с блеском. Его второе убийство вошло даже в книгу рекордов, а потом ему повезло еще больше: его нанял Хулио Санчес, великий охотник из Коста-Рики. Те два года, что Санчес провел на Эсмеральде, Альбани жил как сыр в масле.
Потом Санчеса убили, что рано или поздно случается даже с самыми лучшими, и все пошло под откос. В городе стали говорить, что Альбани потерял прежний нюх и фантазию, что у него егерский застой – а с неудачливым егерем работать, само собой, никому не хотелось. Кончилось тем, что Альбани стал дежурить в аэропорту и ловить там приезжих.
В Мире Охоты взлет и падение совершаются очень быстро. Альбани пытался снова взобраться наверх, но единственным его клиентом пока что был Джеффрис – эксцентричный малообещающий англичанин.
Майк остро нуждался в успехе. Егерям, подобно охотникам и жертвам, платит Охота – и клиенты, и государство. Но если клиента убивают, из гонорара егеря вычитается штраф плюс десять процентов на судебные издержки. Трех последних клиентов Альбани потерял, штраф ему с каждым разом начисляли все выше, так что теперь он оказался на лезвии бритвы. Если Джеффрис убьет свою жертву, Майк продержится еще какое-то время. Если проиграет, Майка опять оштрафуют, и крах станет вопросом дней.
Крах в Мире Охоты означает официальную деэмансипацию. Ты объявляешься рабом, твое имущество конфискуется, а тебя отправляют на принудительные работы – может статься, и на свиноферму навоз убирать.
– Микеланджело, давай вернемся в Дорчестер, – внезапно сказала Тереза.
– Нет. Я там все еще в розыске.
– Ну еще куда-нибудь, Америка большая.
– И что? Голодать, оплачивая покупки в рассрочку? Спасибо. Мне нужен прорыв, вот и все. Эх, найти бы второго Санчеса.
– Да, Санчес был хорош. Вы с ним были первоклассной командой. Но его убили, и следом пришел Антонелли.
– Не напоминай.
– Что же нам делать, Майк?
– Джеффрис убьет, и мы выправимся. Или этот новый, Гарольд, нас вытащит.
– А если нет?
– Тогда я возьму суицидальную ссуду и оставлю ее тебе.
– Одни разговоры. Ты всегда грозишься покончить с собой, когда дела плохи.
– На этот раз я исполню угрозу. – Майк встал. – Прямо сейчас. Кому тогда будешь жаловаться?
Тереза, понимая, что это скорей всего блеф, все-таки испугалась и сказала дрожащим голосом:
– Не надо, Альбани.
– То-то же, – сказал он и сел. – Помни, главное, что со мной ты не пропадешь.

17

«Дорогой Алан,
я уже на Эсмеральде, и меня чуть не ухлопали в первый же день. За исключением этого, я больше не видел Охоты, которой так славятся эти места. Я думал, они тут бегают по улицам, как в том старом фильме, «Десятая жертва» – его сняли, когда Охота была еще нелегальной. Выстрелы вроде бы слышу время от времени, но кто его знает. Может, просто не попал куда надо в нужное время.
Сегодня наткнулся случайно на человека, с которым летел из Майами, Текс Драза его зовут. Думаю, его можно назвать ковбоем, вот только коров и в Техасе уже не осталось. Мы с ним выпили в салуне «Неряха Джо» – говорят, это тот самый салун, не знаю уж, что они имеют в виду. Симпатичное такое местечко в конце Мэйн-стрит, на стенах фото знаменитостей, которые здесь бывали. Пили мы «зомби», старинный напиток, еще в двадцатом веке известный. Смесь разных сортов рома и чего-то химического, прошибает будь здоров.
Я спросил, почему здесь все украшают, флаги развешивают и прочее. Оказывается, сейчас канун их самого главного праздника, сатурналии называется. Все наряжаются в маскарадные костюмы, и Драза намекнул, что секс разрешается в любых видах. Вот бы поглядеть.
В праздник, говорит Драза, тут чего только нет: вечеринки, парады, концерты, соревнования разные. И есть такая забава «передай эстафету». Это такой медный цилиндрик с красным пятнышком сбоку, а внутри бомбочка, которая может уложить всех в радиусе одного фута. Часовой механизм уже тикает, но никто не знает, когда рванет – известно только, что на сатурналиях. И все ее друг другу передают, представляешь? Вроде русской рулетки, только вместо револьвера тут бомба. И каждый – женщины тоже – показывает, какой он храбрый: не сразу отдаст, а немного подержит в руке. Туристы не обязаны это делать, но многие делают. Как те, что когда-то бегали наперегонки с быками в Памплоне, Хемингуэй еще про это писал.
Вчера видел Нору, выглядит сногсшибательно. Живет в живописном районе недалеко от центра. Остановился у нее, пока собственное жилье не найду. Улочки у нее в квартале узкие, машины не допускаются. Дома все каменные и стоят под разным углом, как в старину – забываешь, что этот город совсем не старый и построен за последние семьдесят лет.
Мне здесь нравится. Прямых линий нет, сплошные изгибы, и вообще интересно, весело – странно говорить так про место, где правит смерть, но это правда.
С Охотой вроде бы все нормально. Разузнаю еще немного и запишусь. Скажи Калебу и остальным, что я пришлю им денег, как только что-нибудь заработаю.
Пишу я это уже в другом баре и только что, как ни смешно, снова увидел знакомого. Он меня из аэропорта подвез. Егерь, зовут Майк Альбани. Потом допишу».

18

Альбани пил белое вино, сидя на красном плюшевом табурете у бара – в хорошо скроенном синем блейзере, серых фланелевых брюках, в черных, до блеска начищенных мокасинах. На белоснежной рубашке виднелся аскотский галстук из голубого шелка. При виде Гарольда его красивое смуглое лицо расплылось в улыбке.
– Гарольд, вот так встреча! Надеюсь, наш островок пришелся тебе по вкусу.
– Здесь красиво. Мне очень нравится.
– А как насчет поохотиться?
– Я готов, только помирать не хотелось бы.
– Хороший егерь не позволит убить своего клиента. Чем тебя угостить?
– Я буду то же, что вы, спасибо.
– Еще бокал белого, Чарли, – сказал Альбани бармену в белой куртке.
Гарольд угнездился рядом на табурете.
– Сегодня самолеты не встречаете?
– Бесполезно, праздники ведь. Мало кто из приезжих интересуется высоким искусством Охоты. Все хотят выпить, позабавиться с женщинами, пошуметь, а после рассказывать про свои приключения в Мире Охоты. Вреда в этом нет, презирать их не за что, но я все-таки скучаю иногда по былым временам.
– А как было тогда?
Альбани с грустной улыбкой взял из серебряной коробочки сигарету с золотым кончиком, закурил, подвинул портсигар Гарольду:
– Попробуй. Это смесь виргинского и восточного табака с добавкой легкого возбуждающего «аптайм 32». Не галлюциноген, просто настроение поднимает.
Гарольд закурил, затянулся, закашлялся, попробовал затягиваться не так глубоко – вроде бы ничего. Сладковато-пряный вкус табака сначала показался ему неприятным, но потом он привык.
– Правильно, не надо втягивать дым в себя, – сказал Альбани. – Активные ингредиенты поступают в кровь через слизистую рта. Безвредно, не вызывает привыкания и, конечно, совершенно легально. Ты спрашивал про старые времена – так вот, еще лет двадцать назад Охота была прямо-таки религиозным обрядом. Каждый глава семьи принимал в ней участие не реже одного раза в год. Тогда у людей еще были деньги, и егерей нанимали тоже целыми семьями. Они были не просто обслугой, а частью команды. Родными людьми, хотя и получали за это плату. Как во времена Возрождения, когда у каждого богатого человека были так называемые клиенты.
– А что, здорово, – сказал Гарольд.
Альбани кивнул все с той же грустью в карих глазах.
– В ту пору у опытного егеря работы было хоть отбавляй. Иногда он зарабатывал столько, что мог и сам поучаствовать.
– Разве это так дорого? Я думал, для Охоты только пистолет нужен.
– Сама Охота обходится недорого, но если ты относишься к ней хоть сколько-нибудь серьезно, ни для чего другого в твоей жизни места не будет. У большинства охотников постоянной работы нет. Работая полный день, ты теряешь навыки и становишься уязвимым для внезапных атак. Ну ее, эту работу, в Мире Охоты она непопулярна.
– На что же вы живете?
– Правительство выплачивает пособие каждому зарегистрированному охотнику. Размер зависит от того, сколько человек мог бы заработать, если бы не охотился – это определяет налоговый инспектор. Называется «отрицательный подоходный налог», очень многие его получают. А за каждое зарегистрированное убийство выплачивается премия.
– Но как правительство может это себе позволить? Похоже ведь, ему половину населения приходится содержать.
– Все просчитано. Охота притягивает туристов, которые и обеспечивают основной доход государству. Без Охоты и денег не будет, поэтому власти делают все возможное для поддержки охотников и их егерей. К сожалению, этого недостаточно – возьмем хоть меня.

– Да? Я думал, у вас все отлично.
– Надо же держать марку. На самом-то деле я с трудом концы с концами свожу. Больше всего денег я потерял на другой составляющей Мира Охоты, которая затягивает еще больше, чем Охота как таковая. На королеве всех пороков – игре.
– Разве воздержаться так трудно?
– Попробуй воздержись. Игорные законы у нас уникальны. Игра не только легальна, но временами и обязательна.
– Вас заставляют  играть?
– Большинство заставлять не приходится. Эсмеральдийцы люди рисковые, это наша национальная черта.
– А если все время проигрываешь?
– Проигравшихся объявляют банкротами.
– И что с ними делается потом?
– Если ты опустился на самое дно – денег ни гроша и занять негде, – сдаешь оставшееся имущество в казну и становишься правительственным рабом.
– Ладно вам! Рабства в современном мире не существует!
– Да ну? Чарльз, расскажи мистеру Эрдману про рабство.
– Извольте. – Круглолицый, лысый, пузатый бармен вытер красные ручищи о грязноватый, белый в синюю клетку, фартук. – Из первых рук, так сказать. Видите кольцо на мизинце? Это эмблема государственного раба. – Кольцо, похоже, было из черного дерева с мелким блестящим камнем. – Следующей весной будет три года, как я им стал. Пятикарточный стад, вот что меня подкосило. Здесь я помогаю в туристский сезон, а постоянно работаю на таможне.
Гарольд не знал, что сказать. Невежливо как-то спрашивать раба, как он относится к рабству, но здесь оно, кажется, в порядке вещей. Чарльз не считает его позорным, Майк Альбани тоже.
– Без рабства в таком месте не обойтись, – сказал Альбани. – Наши граждане любят веселиться и рисковать, а обслуживать всю эту веселуху некому. Даже госслужащие у нас в основном рабы, а в коммунальные службы свободных и подавно не заманишь.
– Чудеса, – сказал Гарольд.
– Это полезный институт, – подтвердил Чарльз. – Можно вести интересную, рисковую жизнь, не боясь, что с тобой случится что-то уж очень плохое – ну, разве что убьют, это да. В худшем случае ты разоришься и тебе придется работать.
– Это тоже не навсегда, – продолжил Альбани. – Начинаешь, конечно, с самых низов – на свиноферме или в соляных копях, но если повезет, можешь подняться до административного уровня. Госрабам в администрации очень хорошо платят, ведь они-то и есть правительство – какую зарплату хотят, такую себе и выписывают. Поработаешь немного в правительстве и сможешь выкупиться.
– Странно мне все это, но вообще-то смысл есть, – сказал Гарольд. – Не могу только понять, почему люди, которым деньги не нужны, идут в Охоту рисковать жизнью.
– Для этого нужен особый менталитет, – признал Альбани. – Надо хоть немного пожить здесь, чтобы проникнуться. Многие видят смысл своей жизни в том, чтобы стать хорошим охотником, и больше ни о чем не мечтают.
– А что для этого нужно?
– Крепкие нервы и удача. Дело не в том, чтобы уметь обращаться с оружием, или быстро его выхватывать, или маскироваться под невидимку. Не во всей этой псевдовоенной фигне. Суть Охоты – это вести нормальную жизнь в опасной обстановке.
– У вас тут, наверно, много агрессивных субъектов, – предположил Гарольд.
– Ничего подобного, – обиделся Альбани. – Лучшие охотники скорей интроверты.
– Не скажу, что вы меня убедили, но поразмышлять есть о чем.
Зазвонил телефон на стойке. Бармен снял трубку и сказал Альбани, что просят его. Тот переговорил кратко и сказал Гарольду:
– Хотелось бы продолжить нашу дискуссию, но увы – долг зовет. – Он взглянул на часы. – Надо быть в засаде ровно через двадцать минут. Могу подвезти, если тебе в ту сторону.
– А где она, ваша засада? – От второй сигареты голова у Гарольда сделалась легкой и стало на все плевать.
– На другом конце города. Кватрананго-Хайтс, Тюльпановый дворец, зоопарк. Стоит посмотреть, если еще не видел.
– Поехали, – сказал Гарольд.

19

Солнце опускалось в пурпурные облака, окрашивая розовым белые дома Эсмеральды, пальмы на Океанском бульваре раскачивались от вечернего бриза. Когда едешь в белой открытой машине под пальмами чудесным теплым вечером, то не все ли равно куда ехать, на свадьбу или на похороны. Главное – сама езда.
Бриз овевал запахом соли, йода и водорослей. Альбани умело, без спешки вел машину на запад через бело-розовые пригороды Инчбург и Мальдорадо. Потом свернул на загородную дорогу и стал подниматься на холмы Лансир мимо зоопарка и миниатюрного дождевого леса. Стало прохладнее, и внизу раскинулся весь остров с фермами и пастбищами, окруженный сверкающим морем.
У входа в зоопарк Альбани притормозил.
– Могу высадить тебя здесь. Он у нас хороший, больше дикой фауны на Карибах нигде не увидишь. И автобус ходит до города.
– Как-нибудь в другой раз. Можно мне с вами? Очень хочется посмотреть на засаду.
– Конечно, с удовольствием.
За другим поворотом начался проселок. Машину подкидывало. Проехав немного, Альбани выключил двигатель и поставил ручной тормоз.
– Дальше пешком.
Пройдя по тропинке через густой подлесок и сосны, они вышли на пригорок, под которым, в ста футах ниже, проходило шоссе. Здесь стояла деревянная конструкция вроде рогатки, заправленная камнями. Под платформой виднелся механизм с шестеренками.
– Нажимаешь рычаг, и камни валятся на дорогу. Неплохо, а? Мои люди еще несколько месяцев назад это соорудили. Дорог, по которым ездят жертвы и охотники, не так много, а хороший егерь предвидит все наперед.
– И что же будет? – спросил Гарольд.
– Скоро здесь проедет машина жертвы, некоего мистера Дразы из Техаса.
– Эй, я его знаю. Вместе летели сюда.
– Он здесь каждый год бывает. Это его шестая успешная Охота, сдается мне – и последняя. Как только он минует вон тот дорожный столб, свалю камни перед ним на дорогу. Мистер Драза выйдет посмотреть, что стряслось, и мой охотник, мистер Скотт Джеффрис, застрелит его со своего поста у обочины.
– Сложновато как-то, нельзя ли попроще?
– Способов, разумеется, много, – снисходительно проронил Альбани, – но засады такого рода традиционны и дают егерям работу. Сейчас проверю, все ли в порядке. – Альбани достал из кармана рацию, выдвинул антенну. – Вы на позиции, мистер Джеффрис?
Рация затрещала, и тонкий голос сказал:
– На позиции и в полной готовности. Он уже едет?
– Да, точно в срок!
С такой высоты серебристая машина казалась маленькой. Альбани подался вперед, держа руку на спуске, Гарольд, стоявший чуть позади, заметил уголком глаза вспышку на лесистом холме у них за спиной. Вот опять… и чья-то фигура движется за деревьями.
– Ложись! – заорал Гарольд, не поняв еще, что это означает, и сбил Альбани с ног. Грохнула мощная винтовка, и пуля чвакнула в катапульту, где только что стоял егерь.
Гарольд хотел встать, но Альбани его удержал. Винтовка выстрелила еще четыре раза через равные промежутки. Шум автомобильного двигателя усилился и стал затихать, когда машина проехала мимо.
– И что теперь? – спросил распластанный на земле Гарольд.
– Подождем. Там, в лесу, другой егерь. Он не должен был нас обстреливать. Это не по правилам и нарушает профессиональную солидарность.
– А вы не можете обстрелять его в ответ?
– У меня нет оружия. Егерям оно не положено. И даже будь оно у меня, я не стал бы им пользоваться по примеру этого неотесанного олуха. Просто лежи. Джеффрис скоро поднимется к нам, и чужой егерь уйдет.
– Разве он не попытается убить Джеффриса?
– Нет, конечно. Егерям запрещено убивать охотников.
Вскоре действительно появился Джеффрис с винтовкой наперевес – маленький, желтолицый, с усиками, прилизанными черными волосами и бородавкой над длинной верхней губой.
– Все в порядке, Альбани?
– Я-то в порядке, но меня засекли. Хуже того, предугадали, как я буду действовать. Я, Альбани! Какой позор.
– Не переживайте так, старина. У всех бывают неудачные дни.
– Но из-за меня вы не смогли застрелить вашу жертву, – заломил руки Альбани.
– Ничего страшного, я все равно сегодня не в форме. Мой доктор говорит, что мне вредно дышать пороховыми парами. Кто этот молодой человек?
– Мой друг из Америки, мистер Гарольд Эрдман. Он спас мне жизнь.
– Превосходно – жаль было бы вас потерять. Очень приятно, Эрдман. Ну, в следующий раз мы нашу добычу прижмем, не так ли?
– Можете на это рассчитывать!
– Звоните, когда снова что-то придумаете. Желательно в городе, не хочется по горам лазить. Рад был познакомиться, Эрдман, – сказал Джеффрис и стал спускаться с холма.
На обратном пути Альбани молчал и заговорил, только подъехав к «Эстрелле»:
– Выручил ты меня, Гарольд. Как ты узнал, что тот парень там?
– Увидел вспышку его оптического прицела.
– Но как ты догадался, что это оптический прицел, а не что-то еще? Ладно, не важно. Ты шустрый, у тебя все получится. Хочешь завтра на вечеринку пойти?
– А что за вечеринка такая?
– Охотничий бал. Устраивается раз в году перед самыми сатурналиями, и список гостей ограничен. Помимо избранных охотников приглашаются киношники, рок-звезды, сенаторы и так далее. Будет о чем друзьям рассказать.
– У меня вообще-то нет планов на завтра – а можно еще кого-нибудь привести?
– Конечно. – Альбани достал из бумажника приглашение на два лица. – Бал будет в Охотничьей Академии. Приходите часам к десяти, тогда самое интересное начинается.

20

Рейс 461 из Атланты задержался почти на час, и Лувейн Доубри просто кипел от злости. В разгаре очень трудной, изматывающей охоты его кузина Джасинта Джонс, старшекурсница из Беннингтона, вздумала прилететь к нему на каникулы!
Вечно она выберет самое неподходящее время. В прошлом году она предупредила его в последний момент; пришлось отвлекаться, готовить ей комнату, и убийство у него в результате получилось просто кошмарное. Его раскритиковали во всех газетах и даже на дружественном обычно «Шоу Мира Охоты». Ведущий Гордон Филакис назвал это неумышленной вивисекцией и посоветовал Лувейну не ронять больше лошадей на кротов.
Тогдашняя жертва действительно носила очки с толстыми линзами. Лувейн хотел зарубить его саблей на скаку, но лошадь запаниковала и рухнула на бедолагу всей свой тяжестью. Доубри не любил вспоминать об этом – с того дня у него и началась полоса неудач.
Он попросил бы Соузера, своего егеря, встретить Джасинту, но боялся, что кузина обидится и нажалуется его матери. Мама, жившая одна после смерти мужа в Шароне, штат Коннектикут, управляла семейным фондом, который снабжал Лувейна деньгами.
Сара Доубри была противницей Мира Охоты и его философии. Только беднякам позволительно убивать друг друга, считала она: богатые представляют слишком большую ценность, чтобы жертвовать ими. Сам Лувейн придерживался либеральных взглядов и полагал, что каждый человек имеет право убить другого – богатого или бедного, все равно.
Если Джеки сообщит собственной матери Эллен, сестре Сары, что Лувейн был занят охотой и не встретил ее, то… может, ничего и не будет, но зачем рисковать таким важным делом, как выплата содержания.
Поэтому он сидел на аэропортовской вышке и не переставая курил. Самолет наконец показался, чертя темный след на синем карибском небе, и Лувейн пошел в зал прилетов. Вот и Джасинта во всем блеске своих двадцати лет, стройная, красивая, стильно подстриженная брюнетка с тонкими карминовыми губами.
– Лувейн, дорогой, вот здорово! Не терпелось снова тебя увидеть.
Она не сильно его любила, но ей нравилось гостить в Мире Охоты, особенно во время сатурналий, а у Лувейна имелась отличная квартира прямо на Сентрал-сквер.
– Я тоже рад, Джасинта. – Он всегда называл ее полным именем. – Если ты не против, поедем сразу домой. У меня Охота – ну, ты ведь знаешь. Я пришлю кого-нибудь за твоим багажом.
Лувейн Доубри, тридцати четырех лет, был среднего роста пепельный блондин с белесыми, почти невидимыми бровями. Его отец, успешный биржевой маклер в Нью-Хейвене, после выхода на пенсию стал не менее успешным охотником. У него было двенадцать убийств на счету, когда турецкий охотник, переодетый официантом, вышиб ему мозги в тарелку с антипасто из пистолета-пулемета «стэн». Мать, светская дама, гордая одной восьмой ирокезской крови, по-прежнему жила в Коннектикуте, распоряжалась семейным фондом и собирала антиквариат, о чем мечтала давно. У Лувейна на Эсмеральде была роскошная квартира в центре города и вилла за городом. Он имел все, что может пожелать человек, кроме удовлетворения от хорошо выполненной работы.
Показав Джасинте ее комнату, он занялся любимыми игрушками. Их у него было три: «уэбли-мартин 303», двуствольный дерринджер «беретта» 44-го калибра и целевой пистолет 22-го калибра с длинным стволом. Прочие пистолеты и винтовки лежали на верстаке или размещались на стеллаже черного дерева. В оружейной пахло машинным маслом.
Джасинта валялась на диване в гостиной, читая взятый из самолета модный журнал, ее сигарета дымилась в пепельнице на боковом столике. Со своего места Лувейн видел только ее черную гривку и ноги в чулках.
Зазвонил телефон, и она, опередив Лувейна, сняла трубку со своего аппарата.
– Салли? Как ты, милая? Да, только что прилетела, чудесно. Охотничий бал? Конечно, пойду. Ты в чем будешь?
Лувейн, показывая на телефон, строил ей свирепые рожи.
– Я лучше потом перезвоню тебе, ладно? Лувейну телефон нужен. Пока-пока. Ну, доволен? – спросила она, положив трубку.
– Извини, но ты же знаешь – я жду звонка от своего егеря.
– Ты кто, охотник или жертва на этот раз?
– Охотник. Моя жертва – Фред К. Харрис.
– Впервые слышу.
– Он не местный, из Нью-Джерси приехал. Это его третья дуэль. Резвый такой старикан, кинобизнесом вроде бы занимается. Насколько я знаю, у него в запасе недурственные приемчики.
– Твой егерь по-прежнему Отто Спранглер?
– Нет. Он погиб в аварии, в прошлом месяце, выполняя Обязательство неосторожной езды.
– Никогда не понимала, зачем это нужно.
– Не у всех обычаев есть логическая основа.
– И кто у тебя теперь?
– Эд Соузер. Знаешь такого? Толстяк из Ки-Уэста, башка как дыня?
– Не знаю и не стремлюсь познакомиться. Почему ты не взял Тома Дреймора? Ты о нем всегда хорошо отзывался.
– Он на этой неделе занят.
– Даже для тебя? Не верится, учитывая, сколько ты платишь.
– Ему не нужна работа – последнее время ему крупно везло. Я хотел нанять Тома, но его никогда нет на месте, и на звонки он не отвечает. Избегает меня, по-моему.
– С чего это вдруг?
– Тебя тут не было во время моей последней дуэли.
– Да, я вернулась в Беннингтон, когда ты только готовился. А что случилось? Ты ведь убил того человека?
– Естественно, иначе я бы здесь не сидел.
– Так в чем же дело?
– Судьи сочли это неизящным убийством. Мне пришлось добить его из ружья.
– Но правила ведь допускают это?
– Да, но я практически размазал его по стенке Гостеприимного Дома, а туда как раз привели туристов. Несколько туров пришлось отменить. Спрашивается, при чем тут я? Если они такие чувствительные, нечего сюда приезжать. Ни для кого не секрет, чем мы занимаемся в Мире Охоты.
– Подумаешь, неизящное. За это ведь не наказывают?
– Нет. В кодексе ясно сказано, что жертву можно завалить как угодно. Но стиль есть стиль. За лучшее убийство присуждается премия Воин Года, и о Большой Раздаче тоже нельзя забывать. Я ни разу не получал ни того ни другого.
– Бедняжка Лувейн.
– Ничего смешного. Тебя тут не было, когда я начинал. Все говорили, что ничего подобного раньше не видели. Я тогда пользовался только целевым пистолетом 22-го калибра и мог стрелять и правой и левой. Укладывал своих ребят так, что они и спохватиться не успевали. Мне предсказывали, что все награды будут мои. Обо мне писали в журналах и брали интервью на телевидении. А потом что-то пошло не так. В тире все по-прежнему получалось как надо, а вот на практике… Я не попадал в голову. Не попадал в сердце. Меня чуть самого не ухлопали. Я был очень встревожен, Джасинта. Очень. Дело ведь не только во мне, это вопрос нашей семейной чести.
– Может быть, на этот раз повезет, – сказала Джасинта.
– Я остро в этом нуждаюсь. Уже и к психиатру собирался пойти. Никому не говорил об этом, кроме тебя. Иногда мне кажется, что я просто старею.
– В тридцать четыре-то года? Глупости. – Про себя Джеки и правда считала, что Лувейн уже не так молод, но помалкивала.
– Я не чувствую себя стариком, но…
Телефон опять зазвонил, и Лувейн схватил трубку.
– Да, Соузер. – Он выслушал егеря и натянул охотничью куртку с карманами для оружия. – Все, я пошел.
– Можно мне с тобой?
– Нет. Позже увидимся.
– Ладно тебе, Лувейн. Меня так долго не было, хочу наконец посмотреть, как ты убиваешь. Может, я удачу тебе принесу.
– Ни в коем случае. От женщин на Охоте одни несчастья. Расскажу все, когда вернусь, – сказал он и убежал.
Джасинта никогда еще не видела его таким нервным. Хоть бы у него получилось на этот раз. Он, как многие мужчины, ужасно злится, когда убивает некачественно.

21

Лувейн встретился с Соузером в кофейне Блейка у городского аквариума. Соузер извинился, объясняя задержку тем, что жертва, мистер Фред К. Харрис из Саммита, штат Нью-Джерси, долго сидел за ланчем, а потом пошел в свой отель вздремнуть. Появился он только недавно – отдохнувший, свежевыбритый, веселый, с аккуратными седоватыми усиками.
– Где он теперь?
– В книжном напротив. Каждый день туда ходит, но книгу купил только раз.
– Какую?
Соузер достал из брючного кармана блокнот и заглянул в него.
– «Библия стрелка» 2091 года издания.
– Логично. Как он вооружен?
Соузер перевернул страничку.
– «Ругер-редхок» двойного действия, «44-й магнум», в мексиканской кожаной кобуре на плече, и «таурус», модель 85, 38-й калибр, в набедренной кобуре. К левой ноге пристегнут дубликат ножа Боуи.
– Дотошный вы, Соузер, этого у вас не отнимешь. Цвет его трусов тоже знаете?
Соузер перелистал блокнот.
– Может, и записано где-то.
– Ладно, бросьте. Скажите лучше, какие у него результаты в тире.
– Зажмуривается и жмет на курок.
– Приятно слышать, – сказал Лувейн и нахмурился. – Но и такие иногда попадают в цель.
– Только не он. Это ходячий смертник, так и напрашивается на пулю. Предлагаю план А, самый простой. Подходите к нему сзади, когда он выйдет из книжного. Попадаетесь ему на глаза, дойдя до Фэрфакс. Он повернет в переулок между Софрито и Мэйн, вдоль задней стены кафе Шульца, думая, что там вас и прижмет – а вы его самого прижмете.
– Хорошо должно получиться, – сказал Лувейн скорее себе, чем Соузеру.
– Для вас уже все устроено. Славный узкий переулочек. Я там поставил прожектор, чтобы прямо ему в глаза, и еще сюрприз приготовил, когда он дойдет до двери кафе, прелесть что такое. Вы что решили взять?
– «Уидли». – Лувейн достал самозарядник из наплечной кобуры. – Он тяжелый, пятьдесят одна унция, с шестидюймовым стволом, из-под куртки выпирает, но бьет чертовски точно, и обойма на четырнадцать патронов.
– Чем заряжен?
– Винчестерские 9-миллиметровые «магнумы». Есть еще «смит-и-вессон», 59-я модель, про запас.
– Запасной всегда полезно иметь, – согласился Соузер. – Внимание, он выходит!
Фред К. Харрис вышел из книжного магазина и быстро зашагал по Мэйн-стрит. Лувейн с «уидли» в руке устремился следом и замедлил шаг футах в двадцати от него. Пистолет приятно тяжелил руку, вселяя уверенность – верная смерть в ладони. Лувейн снял его с предохранителя, послал патрон в ствол. Харрис представлял собой идеальную мишень, но стрелять пока нельзя было: слишком людно вокруг, а за случайное убийство полагается суровое наказание.
Харрис заметил его и тоже достал пистолет, но он находился в неудобной позиции и потому перешел на бег, лавируя так, чтобы между ним и Лувейном оставались прохожие. Его седые волосы развевались по ветру. Побежал и Лувейн. Молоточки стучали в висках, адреналин зашкаливал; его охватила охотничья горячка, когда все вокруг замедляется и ты знаешь, что никогда не умрешь.
Харрис свернул в переулок, как и предсказывал Соузер. Егерь разгадал его план: заманить Лувейна в узкий проход и шмыгнуть в заднюю дверь кафе Шульца, где прорезана амбразура, а сама дверь стальная. Укрыться там и пристрелить охотника. Не иначе собственный идиот-егерь ему подсказал, из тех, что дешевле обходятся. Сколько платишь, столько и получаешь.
Когда Лувейн тоже забежал в переулок, Харрис уже дергал дверь – запертую, само собой: Соузер позаботился. Дверная ручка, кроме того, включила мощный прожектор, направленный Харрису в глаза. Жертва, поняв, что ей конец, вскинула пистолет, а Лувейн остановился, навел «уидли» двумя руками и открыл огонь.
Харрис выстрелил только раз, вслепую, и повалился на мусорный бак.
Лувейн в охотничьей горячке пальнул, кажется, пару раз, решил, что слишком высоко целит, взял ниже – и вдруг понял, что расстрелял весь свой магазин из четырнадцати патронов.
Обливаясь холодным потом, он полез в карман за другой обоймой. Будь оно проклято! Старикану только и надо, что выставить свой ствол из-за бака. Но Харрис почему-то не сделал этого. Когда Лувейн нашел и вставил запасную обойму, стало ясно, что Харрис мертв, а охотник выбил немало стекол по обе стороны переулка.
Значит, он опять победил. Лувейн стоял с закрытыми глазами, чувствуя, как из него уходит энергия. Открыв глаза снова, он увидел, что рядом кто-то есть, и не сразу узнал шляпу цвета хаки с синим эмалевым значком охотничьего контроля.
Контролер склонился над мусорным баком с планшеткой и карандашом, определяя статус покойного.
– Сколько у меня попаданий? – спросил Лувейн.
– Ни одного, – сказал контролер. – Следов на нем нет.
– Шутите! Он же умер?
– Ясно, что умер, но вы его не убили. Смотрите сами.
Лувейн посмотрел. Лицо Фреда К. Харриса из Саммита, Нью-Джерси, было мирным, что у мертвых дуэлянтов наблюдается до странности часто.
– Похоже, он шею сломал при падении, – уточнил контролер. – Люди не понимают, как легко это сделать, падая на цилиндрический предмет. Я вынужден объявить эту смерть естественной.
– Постойте, – сказал Лувейн. – Не надо это писать.
– Почему?
– Потому что мне не зачтут убийство.
– Что вижу, то и пишу. – Контролер послюнил огрызок карандаша.
Лувейн спрятал пистолет в кобуру и достал из кармана другое мощное оружие – деньги. Контролер, глядя на них жадным взором, покачал головой:
– Не могу. Крови-то нет. Кто-нибудь заметит, и у меня будут неприятности.
– Будет вам кровь. – Лувейн снова прицелился. – Он не станет возражать, поскольку ничего не почувствует.
– Поздно, – сказал контролер. – Мы не одни.
Старичок в бермудах и старушка в цветастом платье, вероятно его жена, вовсю щелками фотокамерами. Засняли труп, Лувейна с контролером, друг друга.
– Туристы, – вздохнул контролер. – Надоели до чертиков, но что бы мы без них делали?
Когда пара, не выдержав его свирепого взгляда, ретировалась, Лувейн сунул в руку контролера пару купюр.
– Пишите что хотите, но я должен выглядеть хорошо.
Контролер кивнул, спрятал деньги, подумал и накарябал:
«Причина смерти – перелом шейных позвонков, полученный при попытке избежать неминуемой гибели от руки охотника, мистера Лувейна Доубри».
Так себе причина, но успешную охоту Лувейну все же зачли, и он получил свой бонус. Домой он, однако, возвращался унылый, преисполненный отвращения к себе. Джасинта куда-то ушла, он сидел в темной гостиной один. Как можно промахнуться четырнадцать раз подряд? Он включил вечерние новости. Гордон Филакис из «Шоу Мира Охоты» перечислял сегодняшние убийства. Дойдя до лувейновского, он сказал:
– Жертве не повезло, поэтому никто не заметил, что не повезло и Лувейну Доубри. Возможно, в следующий раз его противник будет удачливее.
Подлец ты, Филакис. Лувейн в ярости выключил телевизор. К черту их всех, он стреляет не хуже прежнего. Даже лучше. Просто полоса такая пошла. Уж в следующий-то раз он покажет, чего стоит. Убьет с несравненным изяществом. Подготовит все так, что комар носа не подточит. Он может себе позволить самое лучшее, и сейчас самое время найти жертву, с которой можно договориться.

22

Новобранцев записывали ежедневно с девяти до четырех во Флигеле, бетонной пристройке на задах Охотничьей Академии.
– Ты уверен, что хочешь этого? – спросила Нора, проводив Гарольда до самых дверей. – Когда запишешься, обратного хода уже не будет. Компьютер определит твоего первого противника через пару дней, и тебе не позволят уехать с острова, пока ты его не убьешь или… сам знаешь.
– Да, Нора, знаю. Я приехал сюда охотиться и зарабатывать деньги – это самое я и делаю.
– У меня здесь знакомые. Могу устроить тебя барменом, на чаевых хорошо зарабатывают.
– Я не для того ехал, чтоб за баром стоять.
– А я не хочу, чтоб тебя убили! – Нора со слезами прильнула к нему. Гарольд бережно отстранил ее и сказал:
– Ты вот что: жди меня дома. Я приду, как только закончу здесь, и будем собираться на вечеринку.
– Что еще за вечеринка?
– Охотничий бал называется, так Альбани сказал. Вроде бы что-то особенное.
– Охотничий бал? Да это же событие года! Чудесно, Гарольд… только мне надеть нечего.
– Ничего, найдешь что-нибудь. Пока. – Он поцеловал ее и вошел.
Мистер Бакстер, здоровенный толстяк, выглядевший так, будто вот-вот родит арбуз, с копной черных кудряшек и крошечными очочками, помог Гарольду заполнить анкету и привел его в большой зал со светильниками дневного света. В дальнем конце виднелась ярко раскрашенная дверь с надписью «Аттракционы».
– Заходите в эту дверь и идете по коридорам. Движение одностороннее, не заблýдитесь – только назад нельзя поворачивать.
– А что мне делать, когда я войду?
– Защищаться. Вот, возьмите. – Бакстер снял с бокового стеллажа молот на длинной рукоятке и дал Гарольду. – Я буду ждать вас на том конце – если, конечно, все благополучно закончится.
Гарольд взвесил молот на руке.
– Что там, собственно, происходит?
– Самое разное. Я не уполномочен вдаваться в детали.
– И больше никакого оружия мне не положено?
– Нет.
– А когда я получу охотничий бонус?
– Сразу же после испытаний. Если вас ранят при их прохождении, деньги пойдут на оплату больничных счетов. Если убьют, их вручат лицу, указанному вами в анкете.
Гарольд указал Нору.
– И часто там кого-нибудь убивают?
– По мере надобности.
– Простите?
– Согласно статистике, я имею в виду. Никакого подвоха.
– Что значит «согласно статистике»?
– Надо было внимательно прочитать наш проспект. Совет Мира Охоты определяет количество охотников и жертв, могущих безопасно состязаться в городе на данный момент. Если мы выпустим на улицы слишком много участников, воцарится невообразимый хаос. Коэффициент сложности испытаний устанавливается в зависимости от числа желающих записаться.
– Да, понимаю. Какой коэффициент вы установили сейчас?
– Семьсот двадцать пять тысячных.
– Это много?
– Не сравнить с тем, что было три года назад.
– Уже хорошо.
– Но выше, чем в каждый из трех последующих лет. Ваш проход будет записываться на видео – увидите себя в вечерних новостях в случае благоприятного результата. Итак, начинайте.
Гарольд вошел. Дверь за ним, как он и ожидал, автоматически защелкнулась. Он прислонился к ней спиной и постоял немного, приучая глаза к темноте.
Вверху гудели видеокамеры, от стен шло слабое свечение. Коридор примерно через дюжину футов поворачивал влево. Послышался явно записанный на пленку смешок.
Гарольд двинулся вперед, крепко сжимая свою кувалду. Почему именно кувалда, а не что-то еще?
Позади над его головой захлопало что-то вроде крыльев, и он обернулся, инстинктивно присев. Мимо пронеслось нечто крылатое и клювастое, развернулось и опять понеслось к нему. Механическая птичка – красные глазки мигают, клюв и когти из нержавейки. Миленькая, но неуклюжая. Гарольд сшиб ее молотом и раздавил ногой. Хрупкий механизм тренькнул, и стало тихо.
Гарольд пошел дальше. Теперь ему навстречу двигалось нечто с громким сопением. Похоже на медведя, но нет, быть не может: медведи только в зоопарках остались. Не иначе опять заводная игрушка. Повернув за угол, он увидел существо с козлиным телом, львиной головой и змеиным хвостом. Позже он узнал, что это была копия химеры из греческих мифов.
С химерой он провозился дольше, чем с птицей: у нее, наверно, больше схем было или что там у них в мозгах. Она вильнула в сторону и дохнула огнем. Гарольд попятился, подозревая, что сзади тоже надо чего-то ждать, и точно: там возник чудовищный скорпион, прямо из японского фантастического фильма, какие в прошлом веке снимали.
Гарольд поддел его кувалдой и швырнул на химеру. Когда оба чудища сцепились, он обогнул их и пошел дальше. Там его поджидали механические крысы и летучие мыши – неприятные, хотя не слишком опасные. В драке его пару раз куснули, но не так чтобы сильно.
Он шел теперь довольно уверенно – может, даже самоуверенно, – и это едва не погубило его. С потолка перед ним спрыгнул боевой робот, весь в черном, и чуть не обезглавил его своим длинным мечом. Гарольд удачно подцепил меч кувалдой, вдавил робота в стену и раздолбал.
За следующим поворотом, готовый уже буквально на все, он увидел впереди свет и мистера Бакстера, делающего записи на планшетке.
– Ну, как я прошел? – спросил Гарольд.
– Неплохо, но это был легкий вариант испытаний. В этом году стандарты сильно понизили.
– Зачем же вы меня пугали тогда?
– Чтобы вы знали, на что идете, и не замышляли побег.
– А что, бывает такое?
– Довольно часто. Некоторые думают, что можно записаться, получить бонус, а после сбежать.
– Что же им мешает?
– Полиция, что ж еще. Никто из записавшихся в охотники не покинет Эсмеральду, пока не пройдет полный курс.
Они вернулись в большой зал, и Бакстер вручил Гарольду пластиковый значок, чтобы тот носил его постоянно в качестве зарегистрированного охотника. Первого назначения следовало ждать на этой неделе, если компьютер опять не сломается. Мир Охоты также предлагал начинающим современную версию «люгера 38», но Гарольд, привыкший к своему «смит-и-вессону», отказался.
Затем ему вручили чек на две тысячи долларов, который мистер Бакстер тут же обменял на двадцать хрустящих стодолларовых купюр. Отправившись прямиком на почту, Гарольд перевел тысячу долларов Калебу Отту, Кин-Вэлли, штат Нью-Йорк, и пошел к Норе.

23

Альбани встретился со своим охотником в центре, в магазине сигар недалеко от суда. Джеффрис выглядел несколько бодрее обычного – видно, что готов действовать.
– Мои осведомители сообщают, что ваша жертва проходит здесь каждый день. Он всегда обедает вон там, через улицу, в «Аламо Чили». Говорит, что другой еды не признаёт.
– Что же он ест?
– Бобы с горячим соусом. И говядину.
– Добровольно?
– Он же из Техаса, они там употребляют только местную кухню.
– И как же мне его подцепить?
– Ваша жертва – мечта охотника. После обеда он, всегда с зубочисткой во рту, следует в бар «Лонгхорн» на этой же улице – попить пива.
– Какой сорт он предпочитает?
– А это важно?
– Это позволит мне лучше его понять.
– Он пьет импортное, «Зюдетенланд пильзнер».
– Вот видите, он сложнее, чем может показаться на первый взгляд. Это стоит запомнить, Альбани. Так какой у вас план?
– Попив пива, он идет обратно в отель. У него хитрые темные очки – он в них видит, что происходит сзади.
– Плохо дело, – сказал Джеффрис.
– Наоборот, хорошо. Очки дают ему чувство ложной безопасности. На углу Нортрап и Молл, как раз перед поворотом к себе на Седжвик, он попадает в слепую зону – дневной свет так действует.
– Насколько велика эта зона?
– Вы как раз в ней поместитесь, мистер Джеффрис. Вы будете позади и слева, пистолет он достает правой рукой. Он пройдет в десяти футах от вас – легкая мишень.
– Да, хорошо как будто. Как он вооружен?
– «Кольт-магнум 357» в плечевой кобуре и «харрингтон-ричардсон» 5,5 дюйма на лодыжке.
– Недурно.
– Задумка в том, чтобы не дать ему ими воспользоваться.
– Вы уверены насчет слепой зоны?
– Абсолютно уверен. Я обвел ее мелом на тротуаре. Станете там, и он не увидит вас, когда пройдет мимо.
– Хорошо. Превосходно. Думаю, на этот раз у нас выйдет. – Джеффрис проверил магазин своего «моссберг-абилина», «магнум 44». – Я готов.
– Дождитесь, когда он выйдет из «Аламо». Все, пошли!
Джеффрис пригладил волосы, сунул «моссберг» в карман и вышел на улицу. Повернул за угол (Альбани шел за ним), занял позицию на указанном месте. Драза, заметный издали по ковбойской шляпе и сапогам на высоких каблуках, вышел из «Аламо», зашагал куда следует, дошел до угла. Джеффрис, пропустив его вперед, поднял свой пистолет – и взорвался.
Альбани глазам своим не верил. В чем дело? Джеффриса размазало по тротуару, а Драза достал из кармана длинную черную сигару, откусил кончик и закурил. Подъехала, завывая сиреной, машина с эмблемой Мира Охоты.
– Ваше имя? – спросил вышедший из нее контролер.
– Текс Драза.
– Ничего себе месиво. Что использовали?
– Противопехотную мину под тротуаром.
– Нарушение, – вмешался Альбани. – Устройства, могущие причинить вред посторонним лицам, в Мире Охоты запрещены.
– Она не могла причинить вред никому другому. Была настроена на определенного человека.
– Впервые о таком слышу, – сказал контролер. – И как вы узнали, кто за вами охотится?
– Мало ли как люди себя выдают, – подмигнул Драза. Контролер знал, что некоторые жертвы не скупятся на взятки, чтобы узнать имена охотников, но доказать ничего не мог – в противном случае Дразе пришлось бы выложить очень  большую взятку.
– Ну что ж, замечаний нет, – сказал контролер.
– Протестую! – вскричал Альбани.
– Почему? Все легально. Вы были его егерем? – Контролер показал на то, что осталось на тротуаре.
– Да. Заметьте, я ему не советовал. Всячески его отговаривал, так ведь нет, он все знал лучше всех. Я за это не отвечаю.
– Пусть Арбитражный комитет разбирается – по мне, все законно.
Альбани пошел прочь, всей душой ненавидя новомодные фокусы, извращающие самую суть Охоты. С этим надо как-то бороться. Опять штраф плати, ну и денек выдался. Хорошо еще, что вечером Охотничий бал – можно будет напиться и забыть обо всем.

24

Нора порадовалась, услышав, как хорошо ее земляк прошел испытания. Деньги тоже кстати пришлись: Гарольд, несмотря на ее протесты, дал ей двести долларов.
– За квартиру заплатишь. Не волнуйся, они у меня не последние. А как убью в первый раз, еще получу.
– Не самый легкий заработок.
– Да нет, это просто. Не получится – значит, грохнут меня, и всех дел. Все лучше, чем у нас дома. Я поработал, теперь повеселиться хочу. Пошли на бал.
– Минутку, только переоденусь.
Ушла на это далеко не минутка, но наконец Нора вышла из спальни в белом вечернем платье, накидке из искусственного меха и с замысловатой прической.
– Ну как тебе?
– Леди, вы прелестны. Что это за бал такой, кстати?
– Главное светское мероприятие на Эсмеральде. Сатурналии начинаются вскоре после него.
– Ну, танцы дело хорошее.
– Особенно эти. Там подают изысканную еду, какие хочешь напитки и все известные человеку наркотики.
– Я насчет них не очень. Разве что травку иногда покурить.
– И не надо, если не хочешь. Я просто говорю тебе, чем там можно попользоваться.
– Ясно. Может, мне купить себе что-то новое? – Саржевый костюм Гарольду почистили и отгладили, но он все равно смотрелся неважно.
– У меня еще вещи Джонсона сохранились. Он был чуть пониже тебя, но шире в груди. Рубашка и пиджак должны подойти, а брюки отпустить можно.
– Черт, почему бы мне просто новый костюм не купить?
– Побереги деньги, Гарольд Эрдман. Тебе еще оружие понадобится и егерь.
– Тут много навороченных стволов продается, но по мне и старый «смит-вессон» хорош. А егеря я одного знаю, Альбани – говорит, что он супер. Работа ему вроде нужна, и возьмет, похоже, недорого.
Охотничий бал давали во дворце мэра, примыкающем к Охотничьей Академии. Служители в униформе ставили машины гостей на парковку и открывали дверцы такси. Все окна дворца светились. Гарольд чувствовал себя не совсем удобно в белом смокинге Джонсона, но выглядел импозантно.
У Норы здесь нашлось немало знакомых. Пока она оживленно болтала с ними, Гарольд одиноко бродил по залу, чувствуя себя в общем-то хорошо. Подошел официант с напитками, и Гарольд взял с подноса что-то зеленое, но не мятный ликер. Потом оказалось, что это «зеленый дьявол» – смесь кокосового молока и ананасного сока, приправленная испанским амфетамином со вкусом корицы. От него Гарольду сделалось не просто хорошо, а прекрасно. Всюду красиво одетые люди, несколько оркестров, буфеты и многочисленные подносы с напитками. Он взял еще одного «дьявола» и залюбовался припудренными плечами женщин при свете люстр. Разговоры до него как-то не доходили – люди здесь выражались несколько странно.
Потом он неожиданно завязал беседу с очень хорошенькой девушкой – ее волосы лежали на голове, как черная блестящая шапочка. Облегающее красное платье открывало великолепные плечи и верхнюю часть маленькой красивой груди. Звали ее Джасинта.
– Мир Охоты – это предохранительный клапан для всего остального мира, – говорила она. – Неудовлетворенные желания могут сказаться самым нежелательным образом; этот простой закон психологии целиком оправдывает Охоту.
– Я думаю точно так же, – заявил Гарольд.
– Не прикидывайтесь тупицей, – весело сказала она. – Эмоции, которые мы определяем как охотничьи, то есть стремление убивать и защищать свою жизнь, нужно постоянно стимулировать для обеспечения здоровой жизни – и личной, и социальной. Это общеизвестно.
– Само собой, – согласился Гарольд.
– Ясно также, что у современного человека эти эмоции атрофировались. Много веков охота на диких животных заменяла все прочие виды насилия. Но затем население увеличилось, началась урбанизация, животных всех перебили. Со временем прекратились и войны, и никаких насильственных занятий у мужчин не осталось. Вот Мир Охоты и заполняет этот пробел.
– Замечательно. Откуда вы все это знаете?
– Слушала лекции в Беннингтоне.
– Здоровское место, должно быть.
Веселье было в разгаре. В воздухе стоял синий и желтый дым от различных наркотических средств. Музыка гремела из гигантских динамиков так, что у Гарольда кости вибрировали. Эсмеральдийцы оценивают вечеринки по степени шума и по количеству глупостей, сотворенных участниками.
С последним у Гарольда обстояло неважно. Пил он всегда умеренно, в наркотиках вовсе не смыслил и потому сохранял над собой контроль, хотя голова и покруживалась. Чтобы расслышать Джасинту, он приблизил ухо к самому ее красивому ротику, и ее маленькие острые груди прижимались к нему в толчее.
Потом Джасинту оттащил молодой человек лет тридцати – высокий надменный блондин с серыми глазами и красивым раздраженным лицом.
– Джасинта, – сказал он, – если ты уже закончила нализывать ему ухо, Том и Мэнди заняли нам столик наверху.
– Я делилась с ним новейшими теориями Охоты. Гарольд, это Лувейн, мой кузен.
– Очень приятно, – сказал Гарольд, протянув руку.
Посмотрев на нее, как на дохлую рыбу, Лувейн смерил Гарольда взглядом.
– Если вы опять-таки вдоволь пообжимались с Джасинтой, то мы пойдем и позволим вам сохранить свою анонимность – вполне, безусловно, заслуженную.
Гарольд, не зная, смеяться ему или злиться, выбрал нечто среднее.
– Я бы сказал, кто ты есть, но вы тут на Эсмеральде славитесь своим хамством – наверно, это у тебя юмор такой. Скажи мне кто-то такое всерьез, я бы вбил в него правила хорошего тона.
Высказав это с дружелюбной улыбкой, Гарольд испортил весь эффект, упав на официанта, который уронил свой поднос.
– Мне тоже очень приятно, – сказал Лувейн и помог Гарольду встать. – Всем весело, никто не в обиде, только не падайте. Идем, Джасинта.
Она послала Гарольду воздушный поцелуй и ушла с Лувейном. Гарольд почесал в затылке и пошел искать Нору.

25

– Значит, Гарольд тебе не понравился, – сказала Джасинта. Они уже ушли с бала и пили в портовом ресторанчике пиво с мидиями – старый эсмеральдийский обычай.
– С чего ты взяла? Очень даже понравился – он само совершенство.
– Это еще почему?
– Из него вышла бы идеальная жертва. Чудо что за увалень.
– Он правда немного наивен, – подумав, сказала Джасинта. – Только что прошел испытания и записался в охотники – ты не знал?
– Интересно… отличная потенциальная мишень. Я, кстати, тоже записываюсь на новый круг.
– Ты же только вчера последнюю дуэль завершил.
– И не блеснул, прямо скажем. Надо доказать, что я не утратил таланта.
– Вот будет забавно, если компьютер сведет вас с Гарольдом.
– Не то слово. О таком партнере можно только мечтать.
– Хотя вряд ли.
Лувейн кивнул, и они заговорили о другом, но Гарольд не покидал его мыслей. Действительно отличная мишень, крупный, высокий – не промахнешься, даже если целить высоко, как Лувейну свойственно.

26

Назавтра с утра Лувейн поехал к дяде Эзре. Машину он взял городскую, «Бьюик-трицератопс» с пуленепробиваемыми стеклами, суперпрочными шинами, подушкой безопасности и кислородной маской на случай газовой атаки. Двигатель был 30-литровый, с двойным распредвалом, на 24 цилиндра и 2000 лошадиных сил. Требовалась большая мощность, чтобы привести в движение «Бьюик» со стальной обшивкой в дюйм толщиной. Автомобили на Эсмеральде отличались высокой функциональностью.
Броня, конечно, отрицательно сказывалась на ходовых качествах и бензина съедала немерено, но была необходима в таком месте, как Мир Охоты. Всегда найдется придурок, полагающий, что будет очень весело кинуть гранату под едущую машину.
Имелась и другая причина обзаводиться броней: водители на Эсмеральде ездили, как правило, быстро, бесшабашно и неумело. Вследствие этого они то и дело сталкивались, а страхования на острове не было: не кто иной, как лондонский офис Ллойда, объявил, что Мир Охоты страховке не подлежит.
И, наконец, был немалый риск, что в тебя врежется водитель, выполняющий Обязательство неосторожной езды.
У Министерства Охоты Лувейн застрял в вечной пробке, но кинжальный капот позволял ему протискиваться между не столь удачно спроектированными машинами. Маневр сопровождался жутким скрежетом металла о металл, но благодаря хорошей звукоизоляции это не слишком действовало Лувейну на нервы.
Припарковавшись в третьем ряду у пожарного крана, он взбежал по широким мраморным ступеням министерства. Голуби вспархивали у него из-под ног, маленькая девочка выронила сэндвич с арахисовым маслом, на который он тут же и наступил. Клерк сообщил, что дяди Эзры на месте нет. Возможно, он следит за подготовкой к праздничным боям в Колизее.
Лувейн снова сел в машину и помчался в Колизей. По дороге он скорее нечаянно, чем намеренно, задавил инвалида на коляске с мотором, у которого нагнетатель заело. Это на сто очков приближало Лувейна к званию Водителя Года, и он, хотя и спешил, дождался дорожного контролера, чтобы тот зарегистрировал смертельный исход.
Мелочь, а приятно. Быть может, удача снова улыбнется ему. Если бы только дядя Эзра согласился оказать ему одну маленькую услугу.

27

На этот раз Лувейн припарковался у восточных ворот Колизея. Этот гигантский амфитеатр строили по оригинальному римскому образцу: сначала внешняя четырехъярусная стена с коринфскими аркадами, потом вторая, через которую и выходят на арену.
По обе стороны тянулись ряды сидений, и служители натягивали над ними тенты для защиты от полуденного карибского солнца. На самой арене в путанице черных проводов и незаконченных декораций толклись осветители, звуко- и видеооператоры, непосредственные участники игр. Разносчики сэндвичей и напитков усугубляли хаос.
Маленький дядя Эзра с розовыми щечками, розовой лысиной, клочками белых волос за ушами, носом-пуговкой и внушительными бровями, сидел на той стороне арены за столом с чертежами, придавленными парочкой револьверов.
Дядя Эзра принадлежал к числу старейшин Мира Охоты. Сделав большие деньги на нематериальных активах в Лондоне и Париже, он отошел от дел и поселился на Эсмеральде, где стал одним из заправил местной политики. Сейчас он лихорадочно готовился к Большой Раздаче, которая должна была состояться в конце недели и открыть сатурналии.
Сатурналии, главный праздник на острове, включали в себя песни на улицах и повальное пьянство, подобно Марди-Гра или карнавалу в других местах. Будет также парад, где полуголые девушки разбрасывают цветы с движущихся платформ. Уличные продавцы будут продавать товары, запрещенные в течение всего прочего года – именно это и служит отличительной чертой сатурналий.
В обязанности дяди Эзры входила организация различных игр на арене: поединков, общих схваток, резни, смертельных боев и, конечно, популярного представления «Клоуны-самоубийцы».
В одном по крайней мере Эсмеральдийские Игры превосходили древнеримские гладиаторские бои, бывшие некогда эталоном вульгарной, бессмысленной бойни. Древние римляне за неимением двигателей внутреннего сгорания не могли поставить впечатляющие механические сражения. (Хотя столкновение четырех быстроходных колесниц посмотреть, безусловно, стоило.) А вот животные в Эсмеральдийских Играх не участвовали. Никто не хотел видеть, как убивают больших зверей: слишком мало их осталось даже и в зоопарках. Убивать надо гомо сапиенсов, разумных млекопитающих, которые довели мир до теперешнего его состояния.
Представлениям полагалось быть похожими на прошлогодние, но в чем-то и отличаться от них, чтобы организаторов не упрекнули в недостатке оригинальности. Эзра постоянно совещался с постановщиками аварий, декораторами смерти, концептуальными поп-смертельщиками и другими специалистами.
Кульминационным моментом Игр станет Большая Раздача. Пара дуэлянтов, выбранная из всех задействованных на данный момент, сразится в Колизее при полном аншлаге, причем то, каким оружием и на каких условиях они будут сражаться, откроется только в начале боя.
Лувейн всегда хотел попасть в Большую Раздачу: это кратчайший путь к бессмертию – все равно, победишь или проиграешь. Но к этому номеру программы дядя Эзра отношения не имел. Большую Раздачу устраивало «Шоу Мира Охоты», а пару выбирал телеведущий Гордон Филакис, общий любимец.
– Здравствуй, дядя Эзра, рад тебя видеть, – сказал Лувейн.
– Здравствуй, Лувейн. Смотрел клип твоей последней охоты в ночных новостях. Забавно, ничего не скажешь.
– Мне так не показалось.
– Еще бы, но признайся, что это смешно: жертва валится на мусорный бак и ломает шею, а ты все окна по соседству высаживаешь.
– Нельзя ли поговорить о чем-то другом?
– Конечно, мой мальчик. О чем, к примеру?
– Я записываюсь на следующий цикл.
– Отличная мысль – но, может, тебе сперва пройти коррективный стрелковый курс?
– Я стреляю нормально, просто мне сейчас не везет.
– Со всеми бывает. Глядишь, и повезет.
– Я как раз и планирую ускорить этот процесс.
– Превосходная установка.
– Но мне нужна твоя помощь.
– Если требуется подстроить чью-то смерть, то я говорил, что больше не стану этого делать, – отрезал Эзра.
– Нет-нет, ничего такого. Я и сам преотлично могу убить.
– В чем же тогда проблема?
– Ты, вероятно, согласишься, что для хорошего результата нужен хороший противник. Так говорили во времена испанской корриды.
– Да, но при чем тут я? Если хочешь, чтобы я быка тебе подогнал…
– Да нет же. Все очень просто. Некий Гарольд Эрдман только что записался на свой первый цикл.
– Что ж тут такого, люди это все время делают.
– Мне надо, чтобы компьютер выбрал меня его жертвой.
– Это против правил.
– Ясно, что против, потому я тебя и прошу.
– В этом городе я пользуюсь репутацией честного человека, мой дорогой.
– Так ведь мы никому не скажем. Да, это нарушает правила, но не противоречит их духу.
– В чем же разница?
– Дух правил в том, чтобы обеспечить хороший бой. Если поможешь, я гарантирую, что бой будет лучше некуда.
– Что ты в этом парне нашел – у него нога сломана?
– Нет, он целехонек, просто новенький. И неуклюж малость, и глуповат.
– Да, умеешь ты их выбирать. И впрямь идеальная жертва.
– И то, что он не будет знать, что я знаю, что на меня охотится он, тоже не помешает.
– У тебя будет большое преимущество.
– Конечно, но я это делаю ради хорошего шоу. И чтобы зрители клипов вроде последнего не смеялись, слыша нашу фамилию.
– Не хотелось бы нарушать… но ты прав – нехорошо, что над нами смеются, хотя твоя последняя охота в самом деле была смешная.
– Ну так как, дядя, сделаешь?
– Посмотрим, – подмигнул Эзра. – А теперь беги – ты же видишь, я занят.

28

Несколько дней спустя Гарольд пошел на портовый рынок, где прежде была городская ратуша. В живописных ларьках под ржавой железной крышей, раскрашенной в бело-розовую полоску, продавались цветы, одежда, продукты. Здесь были выставлены товары со всей планеты и даже из Марсианской колонии.
Настроение у Гарольда было хорошее. На оставшиеся деньги он прикупил себе кое-что из одежды, запасся патронами к «смит-и-вессону» и снял меблированную квартирку в Старом Квартале недалеко от Норы.
В цветочном ряду он увидел девушку, с которой познакомился на балу – Джасинту. Выглядела она потрясающе даже в простом белом платье; со своей стильной стрижкой и вызывающе красным ртом она казалась ему экзотическим созданием неизвестного ранее вида.
Джасинта спросила, как ему нравится Мир Охоты.
– Это лучшее, что было в моей жизни, – сказал он.
– Вы, наверно, из какой-нибудь бедной провинции. Я бы там не смогла жить – у нас, слава богу, семья богатая.
Отец Джасинты владел сетью мясных магазинов, охватывающей все Штаты. Натуральное мясо пользовалось в Америке большим спросом и продавалось по астрономическим ценам. Джасинта не забивала свою хорошенькую головку финансовыми вопросами и путешествовала исключительно первым классом, сознавая, как ей повезло: денежные заботы сделали бы ее угрюмой и некрасивой.
После ланча в одном из очаровательных рыночных кафе Гарольд предложил показать ей свою новую квартиру – однокомнатную, но со стальными ставнями и встроенной сигнализацией. Когда они пришли туда, в почтовом ящике лежало письмо с печатью Мира Охоты: скрещенные револьверы на поле из обнаженных мечей.
– Уведомление об охоте! – воскликнула Джасинта. – Как это волнительно!
Итак, его первая дуэль официально открыта, и жертву зовут Лувейн Доубри. Джасинта, прочитав это имя, раскрыла свои большие зеленые глаза еще шире.
– Лувейн! Ты будешь сражаться с Лувейном!
– Да, вот так совпадение. Он один из немногих моих знакомых здесь, в городе. Теперь мне придется его убить – хотя мы вообще-то не слишком друг другу глянулись.
Джасинта призадумалась и вскоре ушла. Ей казалось странным, что из всех возможных комбинаций компьютер выбрал первой жертвой Гарольда не кого-нибудь, а Лувейна. Она слышала, что в Охоте всегда участвуют не меньше двадцати пяти тысяч человек – а может, и все двести пятьдесят тысяч. На следующем курсе у нее математика – надо будет вычислить вероятность такого выбора.

29

В дверь позвонили. Тереза пошла открывать и сказала:
– Это к тебе.
– Кто? – спросил Альбани.
– Гарольд какой-то.
Альбани, дремавший в шезлонге с «Всемирной энциклопедией комиксов» – он старался сочетать просвещение с удовольствием, – вскочил, завязал потуже муаровый халат, расправил плечи, нацепил улыбку и пошел встречать гостя.
– Гарольд! Добро пожаловать, заходи. – Он кивнул Терезе, дав знак подать вино с маковым печеньем, и повел Гарольда в солярий. – Ну как тебе здесь?
– Пока не жалуюсь, – сказал Гарольд в своей приятной неспешной манере.
– Будем надеяться, что и дальше жалоб не будет. – Альбани суеверно скрестил пальцы и даже глаза скосил. – Вот, располагайся. Тебе очень повезло, что ты в это время года приехал, как раз к сатурналиям подгадал. Если уж помирать где, так это в Мире Охоты на сатурналиях. Я, конечно, не имею в виду, что ты непременно отдашь концы. Уведомление получил уже?
Гарольд вручил ему письмо. Альбани прочел и наморщил красивый лоб.
– Лувейн? Надо же!
– А что тут такого?
– Несколько удивительно, что для человека, приехавшего всего несколько дней назад, компьютер выбирает первой жертвой одного из знакомых.
– Джасинта тоже так подумала, ну да какого черта. Он подписывался убить или быть убитым, я тоже. И то, что он сильно мне не понравился, делу не помешает. Скорей бы грохнуть его и покончить с этим. Я потому и пришел, Майк: хочу, чтобы ты был моим егерем.
Тереза принесла вино и печенье.
– Гарольд хочет нанять меня в егери, – сообщил ей Альбани.
– Лучше никого не найдете, – заверила преданная жена.
– Себя хвалить негоже, но спорить не стану. Его жертвой будет Лувейн, Тереза.
– Слышала, как же. Неряшливо убивает.
– Мягко говоря. Последняя его жертва погибла, сломав себе шею – куда уж неряшливей.
– Я в этом деле новичок, – сказал Гарольд, – но неряшества не люблю.
– Вопрос в том, везучий ли ты. Лувейн бракодел, но везучий, и это, похоже, убойная комбинация.
– По-моему, мне тоже везет.
– Там увидим. – Альбани мигнул Терезе, она потихоньку вышла. Мужчины выпили вина, закусили печеньем, и егерь сказал: – Из-за сатурналий у меня график довольно плотный, но тебя уж как-нибудь втисну.
– Рад слышать. Думаю, мы с тобой будем хорошей командой.
– Всей душой на это надеюсь. Ну-с, начнем с моего гонорара.
– Это моя единственная проблема, – признался Гарольд.
– Почему? Ты же получил бонус?
– Получил и почти весь потратил. Деньги будут только после убийства.
– Проклятье. Ситуация довольно типичная, но дела так не делаются.
– Я выдам тебе все с хорошей надбавкой, как только завалю Лувейна.
– Очень мило с твоей стороны, но здесь следовало бы сказать не «когда», а «если».
– Ну, с таким егерем я почти не сомневаюсь в успехе.
Лесть Альбани нравилась. Что ему не нравилось, так это работать за так, но он очень нуждался в этой работе. Если Гарольд убьет, это сильно поправит дела его егеря.
– Что ж, ты не оставил мне выбора. Я согласен.
– Значит, надежда не обманула меня.
Они обменялись рукопожатием, и Альбани позвал Терезу.
– Унеси вино и принеси ему воду. Начинаем тренироваться. Подберем тебе оружие и поедем на стрельбище.
– А нельзя сразу пойти и прикончить его?
– Пока рановато, но мне нравится твой настрой.

30

Альбани отвез Гарольда в тренировочный центр, которым бесплатно, за государственный счет, пользовались как жертвы, так и охотники. Здесь имелись площадки для баскетбола и волейбола, плавательный бассейн и всевозможные тренажеры. В фехтовальном зале сражались на саблях, рапирах, длинных кинжалах, даже на топорах и дубинках. Рядом помещались бани и комнаты для массажа.
– Оружейные там, – сказал Альбани.
– Не хочу показаться наивным, но зачем они бьются врукопашную? Просто так, ради фитнеса? Не представляю, как это спасет их от огнестрела.
– Самые известные охотники, чтоб ты знал, не пользуются огнестрельным оружием. Выходят с голыми руками или с ножом.
– Против пуль?
– Пуля тоже не всемогуща. Если не поразишь цель с первого выстрела, у тебя возникнут проблемы. Раненый противник может быть очень опасен, особенно если он принимает берсеркий.
– Это еще что такое?
– Лекарственное спецсредство. Многие принимают перед охотой. Ты его не чувствуешь, пока не получишь ранение или не испытаешь стресс – тогда тебе в кровь поступает повышенная доза адреналина, и ты можешь наворотить черт-те что. Действует всего несколько минут, и после этого ты уже ни на что не способен.
– А Лувейн как, владеет боевыми искусствами? – спросил Гарольд.
– Ему присвоены разные степени мастерства в кун-фу, фехтовании на ножах, мечах и дубинках и еще в чем-то. По-моему, он даже других обучает.
– М-да, – сказал Гарольд.
Альбани протянул ему кожаный футляр с медными уголками.
– Вот, пользуйся – только верни потом. – Внутри, в гнезде из красного шелка, лежал «SSK 45–70» с четырнадцатидюймовым стволом. – Возьми его в руку, оцени баланс.
Пистолет – тяжелый, вороненый, с вставками из полированного ореха – легко уместился в большом кулаке Гарольда. Тот полюбовался и сказал:
– Красивая вещь, но я уж останусь при своем «смитвессоне».
– Модель сама по себе неплохая, но твой экземпляр старый, и ухаживали за ним, видимо, неважнецки. А если боёк откажет? Возьми лучше «SSK».
– Не хочу упрямиться, но раз на спуск нажимать буду я, то сам и решу, на чем его нажимать.
– Ладно, не стану спорить. Посмотрим, как ты стреляешь.
Сначала Гарольд просто имитировал стрельбу, пока Альбани не счел, что у него получается достаточно гладко, потом перешел к стрельбе по мишеням, где продемонстрировал неплохую природную меткость и твердую руку. Сначала он вообще не попадал по мишени, но быстро исправился.
– Реакция у тебя просто блеск, – сказал Альбани. – Недурно, совсем недурно.
– А Лувейн хороший стрелок?
– Прекрасный, когда он в форме. Ты мог бы стать таким же через пару месяцев или даже недель.
– Но у меня столько нет?
– В том-то и дело. Давай посоветуемся с одним моим другом.
В комнатке рядом со спортзалом маленький, очень старый китаец с тонкими усиками и в шляпе с завернутыми кверху полями – как у Чарли Чана в старых фильмах – наблюдал на маленьком экране за стрельбами в тире.
– Мистер Чанг, это мой друг и клиент Гарольд Эрдман.
– Очень приятно, – сказал Чанг с сильным британским акцентом. – Я следил за успехами твоего протеже.
– Мистер Чанг – крупнейший специалист по лишению жизни и выживанию. Если кто тебе и поможет, то это он.
– Оставь меня наедине с мистером Эрдманом, – попросил Чанг. Альбани с поклоном вышел, а китаец предложил Гарольду стул, налил ему чаю в чашку тонкого фарфора и спросил: – Как вы расцениваете свои шансы?
– Да нормально все, – сказал Гарольд.
– Почему вы так думаете?
– Не знаю… Просто считаю так.
– А если бы я посоветовал вам уносить ноги, пока вы живы?
– Я попросил бы вас дать такой же совет моей жертве.
– Любите острые ощущения, – предположил Чанг.
– Да. Малость нервничаю, но буду в порядке, когда время придет.
– Обучить вас боевым искусствам мы уже не успеем. Скажу вам только одно и хочу, чтобы вы внимательно меня выслушали. В момент опасности можно получить перевес, сделав то, чего противник не ожидает.
– Да, я уже слышал нечто подобное.
– Истина всегда очевидна. Главное не то, что ты умеешь, а то, что используешь в нужный момент. Ваша жертва – Лувейн?
Гарольд кивнул.
– Тогда я советую вам покончить с ним как можно скорее, – сказал старик и позвал: – Альбани!
Тот мигом явился на зов.
– Да, мистер Чанг?
– Парень хоть и неуклюжий, но хладнокровный. Чем скорей он проведет свою первую схватку, тем лучше. Не играйте с жертвой, приканчивайте ее. Больше мне сказать нечего. Желаю удачи.
– Что дальше? – спросил Гарольд, когда они вышли.
– Я выясню, где обретается Лувейн, и ты с ним покончишь.
– Так все просто?
– Если бог даст.

31

– Ну, как тебе новый клиент? – спросила Тереза. Она всегда спрашивала мужа о делах, когда он приходил домой вечером, чтобы он мог прихвастнуть и хоть ненадолго забыть, как испортил жизнь им обоим. Этому мудрому ходу ее научила мать.
– Умеет сосредоточиться и настроен очень решительно.
– А стреляет он как?
Альбани немного сник.
– Глаз верный, и он не дергается, когда жмет на курок. Практики только не хватает – через полгода он стал бы лучшим стрелком в этом городе.
– Оружие быстро выхватывает?
– Пока нет, но если дать ему время…
– Майк, – слегка насторожилась Тереза, – времени у него нет. Ему надо драться прямо сейчас.
Альбани достал из холодильника пиво и прошел в гостиную, напевая что-то себе под нос. Тереза, окончательно убедившись, что дело неладно, отложила вязание и сказала:
– Снова полного идиота в клиенты взял, Микеланджело?
– Ничего подобного. У этого парня природный дар.
– И что это означает?
– Каждый рождается на свет с каким-нибудь даром. Есть прирожденные художники, есть автомеханики. Есть прирожденные егеря вроде меня. Это я и хотел сказать.
– А он, выходит, прирожденный охотник?
– Бери выше. Мне думается, он прирожденный убийца.
– Разве не все охотники убийцы? – удивилась Тереза.
– Да, они убивают, но это еще не делает их убийцами. Многие просто играют в Охоту, как дети малые, вот только пули у них настоящие. Бам, бам, ты убит. Но Гарольд – он не играет. Он серьезный молодой убийца и пойдет далеко. Не я один так думаю – Чанг тоже разглядел в нем немалый потенциал.
– Что ж, я рада, что у него есть шанс, раз ты его егерь.
– Все, кроме нас с Чангом, думают, что он просто клоун.
– Охотно верю.
– Букмекеры предлагают против него двадцать к одному – ты хоть раз слыхала о таких ставках?
Тереза почувствовала, что худшее еще впереди.
– Очень уж соблазнительно… и Чанг того же мнения… вот я и поставил на Гарольда.
Тереза вскочила, вязание покатилось на пол.
– Майк, у нас же совсем нет денег! Букмекеры теперь что, в кредит принимают?
Лицо Альбани выразило крайнюю степень конфуза.
– Вообще-то я дом заложил…
– Майк! Это же последнее, что осталось!
– Послушай, ну какой из меня егерь, если я не ставлю на своего? И потом, мне надо выполнить Обязательство игрока, чтобы не нарушать Закон о финансовом неблагоразумии.
– Нельзя было трогать дом. Если Гарольд проиграет, мы оба окажемся в рабстве. Ты ведь знаешь, что правительство не терпит бездомных.
– Гарольд победит. Я в этом уверен, как никогда. Поэтому поставил на него все. Все буквально.
– Говори. Что еще ты сделал?
Альбани шумно вздохнул.
– Я поставил у Толстяка Фредди еще десять тысяч… под залог тебя. Но ты ему не достанешься. Гарольд…
– Я верно расслышала? Ты заложил меня, чтобы поставить деньги на своего деревенского олуха?
– Ну да. Если Гарольд все-таки проиграет, меня возьмут в рабство и, возможно, закатают на свиноферму, а ты станешь собственностью Толстяка Фредди – не так уж плохо, учитывая все прочие варианты. Не говори, что я плохо о тебе позаботился.
– Ой, Альбани, – завыла Тереза.
– Не волнуйся. Он победит.
Тереза, молниеносно приняв решение, взяла себя в руки. Она избавит Альбани от труда на свиноферме: убьет его сама, если он продует. Толстяк Фредди в самом деле не так уж плох, если на лицо не смотреть – и семью, говорят, хорошо обеспечивает.
– Что ж, тебе лучше знать, – сказала она. – Надеюсь, все выйдет по-твоему.
– Считай, что деньги уже у нас. – Альбани не впервые поздравил себя с тем, что взял покладистую жену. Другая бы пополам его распилила за то, что он сделал ее ставкой на никому не известного, необстрелянного охотника, а Тереза вот ничего.
Она ушла на кухню готовить ужин – бифоид в остром псевдотоматном соусе, любимое блюдо Альбани. Скоро ей, может, придется готовить для Толстяка Фредди, а он, по словам одной из ее подружек, бифоид терпеть не может. Ему подавай фальштелятину или суперэрзацсвинину. Если Гарольд оплошает, она, возможно, никогда уже не будет стряпать бифоидное жаркое. Странно устроена жизнь.

32

Нора сидела, поджав ноги, на подоконнике и смотрела на улицу. С искорками солнца в белокурых волосах она выглядела очень красиво.
– Как, говоришь, называется эта коммуна, Гарольд? – спросила она.
– Какая коммуна?
– Про которую ты рассказывал. Куда Кэтскилл-Кид собирался.
– А-а. Испанидад вроде бы. На озере Окичоби.
– И что, хорошо там?
– По его словам, да – а что?
– Ты мог бы жить в таком месте?
– Коммуна – та же ферма, только название позаковыристей, – засмеялся Гарольд. – Хватит с меня сельхозработ.
– Но там же все по-другому. Там все работают наравне и всем делятся.
– И поют испанские песни? Как ни поверни, это все те же сельхозработы, Нора.
– А ты, значит, окончательно покончил с сельским хозяйством?
– Пока что мне и здесь хорошо. Не так уж это и трудно, жить в городе. Ты всерьез хочешь поселиться в латинской коммуне, Нора?
– Нет, это я так, фантазирую. – Она слезла с подоконника. – Мне нравится Эсмеральда. Особенно теперь, когда ты приехал.
– Ну и отлично.

33

Джасинта обедала с дядей Эзрой в Охотничьем Клубе. Подавали им исключительно натуральные продукты, которые Джасинта не очень любила. В колледже она питалась одними зеробургерами без калорий и углеводов, но приучала себя к натуральной еде, зная, как дорого она стоит. Ее учили, что вкус к дорогим вещам можно приобрести, если постараться как следует.
Они сидели на крыше самого высокого здания Эсмеральды. Там было всего двадцать два этажа, но сверху открывался прекрасный вид на весь остров.
Громадный настенный экран, настроенный на «Шоу Мира Охоты», показывал толпы зевак, глазеющих на покрытые полотном тела, лежащие в лужах крови на углах улиц. Когда экран реагировал на смену атмосферных условий, кровь зеленела.
– Здравствуйте, – вступил комментатор, – с вами Гордон Филакис. Я расскажу вам о сегодняшних событиях Мира Охоты. Лютеру Фабиусу из Берлинсберга в Западной Германии засчитано чистое убийство Биффа Эдмондсона из канадского Калгари. Если меня слушают друзья и родные Биффа, хочу сказать, что умер он быстро, делая то, что хотел. Трехкратный победитель Эл Мактаггерт из Бойсе, штат Айдахо, успешно выбил пятикратного, стрелявшего с обеих рук Эрнана Ибаньеса из Буэнос-Айреса. А вот свежее сообщение: Эл Смит из Лансинга, штат Мичиган, уложил Эдварда Грига с гавайского острова Оаху, но был оштрафован на десять очков, ранив из автомата несколько человек на улице. Так ты Охотником Года не станешь, Эл…
Теперь случай повеселее. Максвелл Сантини, официант из отеля «Сюрфитер Армс», доставивший в номер мистера В. С. Микклстона из Лондона сэндвич с ветчиной и сыром на ржаном хлебе, получил метательный нож в грудь и погиб. Мистер Микклстон утверждает, что Сантини не постучал, а «вошел без предупреждения, когда я упражнялся с добрым старым стилетом». Профсоюз Сантини заявил, что постояльцем руководили личные мотивы – сэндвич запоздал больше чем на час, – и передал дело в суд. Судья оправдал охотника, сказав, что «официант – не столь большая потеря».
Джасинта вскинула руку и свернула экран, убрав картинку и звук.
– Надоело до ужаса. У Лувейна тоже всегда телевизор включен.
– Да ну? – (На Эсмеральде это выражение употребляли только люди почтенного возраста.) – Как он там, кстати?
– Пока нормально, ничего еще не произошло. Забавно, что компьютер подобрал в пару именно этих двоих. Крайне маловероятно, не так ли?
Эзра улыбнулся и подмигнул.
– Твоя работа, дядя?
– Я ничего не делал, только попросил Охотничий компьютер оказать мне услугу. Он небось знает, с какой стороны его схемы маслом намазаны.
– Я думала, компьютеры ничего такого не могут.
– Смогут, если ввести в них программу принудительного совмещения.
– Ты смошенничал, чтобы соединить Лувейна и Гарольда! Гадкий старикашка!
Эзра просиял – ему нравилось, когда хорошенькие девушки так его называли.
– Ну да, по просьбе Лувейна. Надо обеспечить мальчику легкую добычу, Джасинта. Вернуть ему уверенность. Он ведь хорош был, очень хорош. Город давно такого классного убийцы не видел. И он вернет себе былой класс, если немножко ему помочь.
– Но это нечестно.
– Ради семьи не грех и смошенничать, – пожал плечами Эзра.
Джасинта вернулась домой, задумавшись несколько глубже привычного. Она оказалась перед дилеммой, не будучи уверенной, что мошенничество допустимо даже ради семьи. Тем более если оно приведет к смерти Гарольда, который ей приглянулся – оставалось только добиться, чтобы он пригласил ее на свидание.
Чем больше она думала, тем больше убеждалась, что это неправильно – понять бы еще, почему и как ей, собственно, с этим быть. Монетку подкинуть? В конце концов она отложила рассмотрение этого вопроса, приняв снотворное.

34

Гарольд прилег было вздремнуть в своей новой квартире, и тут ему позвонил Альбани.
– Гарольд, срочно ко мне.
– А что случилось-то?
– Кое-что неотложное. Быстро дуй сюда и оружие не забудь.
Гарольд был одет – оставалось только кроссовки зашнуровать и проверить барабан «смит-и-вессона». Альбани настоял, чтобы револьвер посмотрел оружейник, который заменил ствол и все движущиеся детали. Гарольд пострелял из обновленного «смит-и-вессона» и признал, что тот стал бить более метко, хотя в руке, что важно, ощущался привычно.
Тереза проводила его в подвал, где помещался офис Альбани. На стенах висели подробные карты города и всего острова, на столе стоял коротковолновый приемник с панелью настройки. Здесь же находилась бронзовая статуэтка роденовского «Мыслителя» – знаменитая премия «Мастер Смерти», вручаемая лучшему егерю года. Альбани получил ее пять лет назад, когда легендарный Санчес был еще жив.
Альбани, говоря по телефону и уплетая при этом пиццу, показал Гарольду на стул. Гарольд убрал стопку давнишних журналов «Человекоубийство» и сел.
– Да… слышу, да… – говорил Альбани.
– Хотите мини-пиццу? – спросила Тереза.
– Да, мэм!
– Есть с анчоусом и с пепперони. Вам какую?
– На ваш выбор, – сказал Гарольд, явно имея в виду и ту и другую. Тереза принесла ему по две штуки каждого вида и стакан пива.
– Пива ему не давай, у него тренировочный режим, – распорядился Альбани и вернулся к телефонному разговору: – Да… да…
– Очень вкусно, – похвалил Гарольд.
– Мамин рецепт, сицилийский.
– Сейчас выходим, – сказал в телефон Альбани. – Дальше будем держать связь по рации, пятый канал. – Он повесил трубку и сказал Гарольду: – Кажется, мы его засекли.
– Лувейна?
– Кого ж еще, Сейзу Питтс, что ли? Лувейна, большого и наглого. Только что зашел в один бар в Латинском Квартале, «La Petite Moue» называется. Заказал двойной дайкири с замороженной клубникой. Надо брать этого поганца прямо сейчас.
– Прямо сейчас?!
– Нет, до следующего четверга подождем. Револьвер при тебе? Заряжен? Дай посмотрю.
– Да ладно тебе.
– Я твой егерь, это моя обязанность. – Он осмотрел револьвер и вернул его Гарольду. – Все, пошли.
– Как же он так сидит у всех на виду? Может, ему еще уведомление не доставили?
– На это надежды мало, хотя и такое случалось.
– Нечестно ведь его убивать, если он даже не знает, что на него кто-то охотится.
– Вполне себе честно – потом объясню. – Альбани снял со стены охотничье ружье с инфракрасным прицелом, убедился, что оно заряжено, сунул в чехол.
– А это зачем? – спросил Гарольд.
– На случай, если Бог в безграничном своем милосердии поставит его за пределами пистолетного выстрела.
– Не кощунствуй, Микеланджело, – укорила Тереза.
– А кто тут кощунствует? Я молюсь. Пошли, Гарольд, – вечно он там сидеть не будет даже с клубничным «дайкири».
Застекленный фасад «Ла птит му» выдавался на троуар.
– Точно, он, – сказал Альбани, изучив интерьер кафе в сильный бинокль из входной ниши бара напротив. – Посмотри сам.
Гарольд посмотрел. Лувейн склонил свой длинный нос над необычайно большим и ярким стаканом.
– А ты молодец, что винтовку взял. Можно его снять прямо через окно.
– Забудь, оно пуленепробиваемое, – сказал Альбани. – Глянь-ка лучше налево: у них боковая дверь открыта. Обходишь вокруг квартала, проходишь мимо того почтового ящика и стреляешь в эту самую дверь. Револьвер достаешь в последний момент, иначе сбегутся зеваки и все испортят. Понял?
– Понял.
– Ну так иди.
Гарольд не сразу двинулся с места – Альбани подумал даже, что его парализовало со страху. Только этого ему и не хватало – дебютант-охотник, испытывающий страх перед сценой. Надо было настоять на авансе.
Потом Гарольд кивнул и вышел на улицу. Альбани ощутил нечто вроде теплого чувства: похоже, с парнем все будет в порядке.

Лувейн не мог понять, на кой черт он заказал двойной клубничный «дайкири». Потому, наверно, что стакан с ним достаточно большой и достаточно яркий, чтобы заметил даже такой тупой егерь, как Альбани, и его тупые агенты. Он отпил глоток – приторно, как всегда. Затрещал крошечный передатчик в ухе: Соузер, сидящий на крыше, вышел на связь.
– Оба на месте, Альбани и Эрдман. Стоят у входа в бар через улицу, осматриваются.
– Скорей бы уж, – пробормотал Лувейн в такой же крошечный горловой микрофон. – Голова болит от этого пойла.
– Гарольд выходит, – продолжал рапортовать Соузер. – Идет в обход квартала, как я и предполагал. Вы готовы?
Лувейн кивнул, но вспомнил, что Соузер сквозь пять этажей бетона и стали его не видит, и сказал вслух:
– Готов.
– Зеркало в порядке?
– Да, отлично работает.
В телескопическое зеркало, прикрепленное Соузером к стене, Лувейн видел улицу, по которой должен был прийти Гарольд. Когда тот появится, Лувейн с помощью пульта, замаскированного под пачку сигарет, задействует дробовик, который Соузер пристроил в почтовый ящик. Кнопку надо нажать в тот самый момент, когда Гарольд покажется в зеркале – об остальном позаботится двустволка на расстоянии десяти футов. Неплохой план, хотя придумали его наспех – самое главное, что Альбани купился. Только бы никто не прошел мимо почтового ящика перед Гарольдом. Дяде Эзре стоило некоторого труда уладить дело несколько дуэлей назад, когда Лувейн метнул ручную гранату в людном универмаге и уложил, кроме своей цели, еще несколько человек. По иронии судьбы, там как раз была распродажа бронежилетов.
– Поворачивает за угол, – доложил Соузер. – Приготовьтесь, он всего в десяти футах от ящика… нет, подождите…
– Что? Что там у вас?
– Остановился.
– Как то есть остановился? С чего?
– Разговаривает с кем-то. Боже ты мой!
– С кем? Кто там с ним?
– Чертов Гордон Филакис!

35

В Мире Охоты семь телевизионных каналов. Шесть из них, спутниковые, транслируют передачи американского телевидения; седьмой, круглосуточный, целиком посвящен Охоте, и заведует им Гордон Филакис.
У него квадратное загорелое лицо, большая челюсть и короткая стрижка. Комментирует он с пулеметной скоростью и не теряется, даже когда сказать особенно нечего, что в прямом эфире бывает нередко.
– Привет-привет. Гордон Филакис ведет свое шоу прямиком из столицы убийц, доброй старой Эсмеральды на солнечных Карибах. Да, друзья, это убийственная программа, которую можно видеть в любой точке планеты. Некоторые правительства пытались ее заблокировать, считая, что вас следует оградить от показа честного убоя в прямом эфире, ограничившись фейковыми криминальными сериалами. Но вы им не позволили – снимаю перед вами шляпу за это. Когда нас блокируют, вы покупаете наши кассеты на черном рынке, зная, что нет ничего плохого в показе документальных насильственных сцен, если в них участвуют только взрослые люди с обоюдного согласия.
Сейчас наша съемочная команда вновь вышла на улицы Эсмеральды. Мы берем интервью у охотников, снимаем убийства вживую, вводим вас в захватывающий мир насилия.
– Простите, сэр, по вашему значку видно, что вы охотник. Это у вас «смит-и-вессон», не так ли?
– Чего? Ну да… Прошу извинить, мне надо…
– Сколько дуэлей у вас на счету, мистер…
– Эрдман, Гарольд Эрдман. Эта первая.
– Дебютант! Как вам это, дорогие друзья? Откуда вы приехали, Гарольд?
– Послушайте, поговорим в другой раз, а? У меня…
– Туристская тошниловка? Или охотничья отрыжка, как иногда говорят?
– Нет, ничего такого.
– Так в чем же дело? Не стесняйтесь, мы здесь люди простые и все поймем. Свидание с девушкой?
– Ну, если хотите знать, я собирался кое-кого убить.
– А, так вы охотитесь! Что ж сразу-то не сказали? Теперь уже поздновато, пожалуй. Но вы не волнуйтесь, выследите еще свою жертву. Вы ведь не обижаетесь на меня, Гарольд?
– Может, оно и к лучшему, – усмехнулся охотник. – Не нравился мне что-то этот расклад.
– Охотничье чутье, – важно кивнул Филакис. – Все победители Охоты им обладают. Кто ваш егерь, Гарольд?
– Майк Альбани.
– Один из самых известных и популярных мастеров старой школы. Последнее время ему не везло, но вы вернете ему удачу, верно ведь, Гарольд?
– Я постараюсь.
– Знаете, Гарольд, мне не по себе оттого, что я лишил вас шанса убить свою жертву. Хотелось бы как-то это вам возместить. Вы еще не обедали?
Гарольд не обедал.
– А не хотите ли в таком случае стать гостем нашего ресторанного обозрения? Прямо сейчас. Отведаем лучшие на острове блюда и повеселимся, надеюсь.
Филакис взял Гарольда под руку и повлек за собой, сопровождаемый операторами и кучкой зевак, стремящихся попасть в камеру и увидеть себя в телевизоре.
Так они дошли до ресторана под названием «Le Morgon». Филакис, Гарольд, операторы, осветители, ассистентки и стажеры-рекламщики втиснулись в вестибюль, где их встретили вкусные запахи и маленький озабоченный человек средних лет в белом смокинге.
– Привет, Гордон.
– Привет, Том. Вот, решили проинспектировать твое заведение.
– О боже, – сказал Том.
– Познакомься с нашим гостем. Мистер Гарольд Эрдман, недавно прибывший на наш солнечный берег, аккредитованный охотник и твой клиент. Все, что от вас требуется, Гарольд, – это кушать и делиться своими впечатлениями.
Том проводил Гарольда к столику, осветители наладили софиты на заднем плане. Положили салфетки и серебряные приборы. Принесли, откупорили и разлили красное вино с французской этикеткой. Гарольд поднес бокал к губам, попробовал, отпил глоток.
– Ну, что скажете? – подмигнул Филакис, и Гарольд все понял. В моменты прозрения человек способен преодолеть даже правила приличия и честной игры, с детства ему внушаемые.
– Неплохо… – протянул Гарольд. «Смотри не подведи», – сказал ему взгляд Филакиса, и он добавил: – Для мытья полов в самый раз.
Это сломало лед. Все блюда, которые им подавали, Гарольд встречал комментариями, сочиняемыми в спешке, чтобы не выглядеть деревенщиной. Иногда получалось удачно – например, с зеленым черепаховым супом, который он обозвал застойным болотом.
Филакис помогал ему, охаивая интерьер, обслуживание, оркестр, хозяина, хозяйскую жену и даже хозяйского кокер-спаниеля. В это же время Громилы Шоу – четверо амбалов в полосатых купальниках с бейсбольными битами – разносили весь ресторан, кроме того уголка, где Гарольд доедал креп-сюзет, которые расценил как сладкий холодный суп на лепешке: свиньи и те есть не станут.
Эспрессо он вообще выплюнул, за что его наградили аплодисментами.
Когда есть и громить стало больше нечего, Филакис обнял хозяина за плечи и сказал, что тот вел себя как настоящий спортсмен. Ущерб ему студия, естественно, возместит, а в награду он получит ложу на Охотничьих Играх.
– И тебе спасибо, Гарольд, ты превосходно мне подыграл. Не терпится увидеться с тобой снова – возможно, в выпуске новостей о твоем первом убийстве.

36

Альбани швырнул верблюжью куртку на стул.
– Ну, как прошло? – спросила Тереза, не отрываясь от телевизора.
– Катастрофа. Жертва была у нас на мушке, но тут приперся клятый Гордон Филакис и стал брать у Гарольда интервью. Вся операция коту под хвост.
– Ничего, дорогой, в другой раз убьете.
– Вряд ли нам так повезет в другой раз.
– Как тебе Гарольд?
– Вполне. На одно хорошее убийство его авось хватит – надеюсь. Нам оно позарез нужно.
– Поправит ли это наши дела? – с грустью спросила Тереза.
– Конечно. За мной сейчас многие наблюдают. Пошли сплетни – не говори, что их нет, – будто я качусь по наклонной плоскости.
– Да как они смеют!
– Мои последние засады сделали примером некомпетентности.
– Знаешь, тут они в чем-то правы. Все дело в Джеффрисе.
Альбани поморщился.
– И перед ним тоже был… как его…
– Антонелли. – Альбани скинул пиджак и ослабил галстук. – Не напоминай лучше. – На расходы он не скупился, ну и я ему подогнал все тютелька в тютельку. Шестнадцатилетняя девочка, представляешь? Притом девственница – это ее первая охота была.
– Дети в наше время способны на все.
– Он опять-таки на мушке ее держал – только и оставалось, что нажать на курок, – так нет же, насладиться захотел, сибарит поганый. На девчонке, правда, почитай и не было ничего. Никакого оружия мы не видели. Она как раз и рассчитывала на такую его реакцию и в ту долю секунды, которую он ей дал, задушила его сеточкой для волос.
– Не понимаю, как ей разрешили такое оружие.
– Суть не в этом. Главное, что я не распознал ее сетку как оружие. Еще одно пятно на моей репутации. Ты тоже думаешь, что я конченый человек, Тереза?
– Тебе надо сосредоточиться, вот и все. Есть у него хоть какие-то шансы, у твоего Гарольда?
– Да пес его знает. Шансов у него нет, но победить он обязан, и я добьюсь его победы любой ценой. От этого зависит нечто большее, чем чья-то дурацкая жизнь.
– Уверена, что добьешься, мой дорогой. Давай ужинать.

37

Лувейн сидел дома в глубокой задумчивости, горько сожалея об упущенном шансе. Пришла Джасинта, посмотрела, как он горбится за рабочим столом, переоделась и снова ушла. Когда стемнело, он приготовил себе легкий ужин из шеек омара на тосте.
Позже явился Соузер, налил себе выпить, сел на хромированный, с кожаным сиденьем шезлонг и стал ждать, когда Лувейн обратит на него внимание.
Тот наконец вышел из ступора, перелистал записную книжку, кивнул и сказал:
– Соузер!
– Да, босс?
– Знаете Хортона Фута?
– Конечно.
– Не скажете, где он сейчас может быть?
– Скорей всего, в баре «Клэнси» на Трокадеро. Пьет и жалеет себя.
– Найдите его и приведите ко мне. Немедленно.
– Есть, босс, только ведь он… злейший ваш враг на всем острове.
– Потому-то он мне и нужен.
– Ясно. – Соузеру не было ясно, но он знал, что спрашивать бесполезно: у босса свои секреты.
– И еще…
– Да?
– На выходе скажите швейцару, чтобы мою машину заправили. Не «Бьюик» – «Мерседес».
Егерь хотел было спросить, что задумал Лувейн, но воздержался. Тот сам все скажет, когда захочет.
Весь следующий час Лувейн просидел на телефоне, обзванивая своих городских друзей. Когда он закончил последний разговор, вошел Фут – человек небольшого роста лет под сорок, с красным родимым пятном на коричневом лице. На нем был грязноватый белый костюм, шляпа с лихо заломленными полями и сандалии.
– Садись, – сказал Лувейн. – Налей себе что-нибудь. Ты, наверно, не совсем понимаешь, зачем я тебя позвал.
– Только потому и пришел. – Фут остановил выбор на лучшем хозяйском бурбоне.
– Знаю, ты меня ненавидишь. Думаешь, что я убил твоего брата нечестно – так ведь?
– А то нет, что ли?
– Если между нами, то да.
Фут не сразу нашелся с ответом.
– Так я и думал, – сказал он наконец, силясь изобразить праведный гнев.
– Мне помнится, ты брата не слишком любил.
– Терпеть не мог сукина сына и хотел, чтоб он сдох, но при чем тут это? Я не позволю мочить моих родных вот так походя. Это бы дурно выглядело.
– Так вот, я хочу предложить тебе возмещение.
– Интересно какое?
– Ты получишь две вещи, которые любишь больше всего.
– Это какие же?
– Первая – это деньги.
– Деньги, – сладким как мед голосом повторил Фут. – Ты хочешь дать мне денег? – Он даже несколько просветлел.
– Нет, конечно. Это значило бы унизить тебя.
– Да, пожалуй, – погрустнел Фут.
– Я предлагаю тебе заработать их.
– А-а, – столь же разочарованно протянул Фут.
– Делая то, что ты любишь больше всего после денег.
– И что же это?
– Подстава.
Фут откинулся на спинку стула, думая, что в жизни все-таки есть хорошее. Бывают дни, когда все оборачивается в твою пользу и удача приходит откуда не ждешь.
– Ты хорошо меня знаешь – что верно, то верно.
– Да. Без подстав ты и дня бы не прожил.
– В корень зришь. Мне и психиатр говорит, что это необходимо для моей эмоциональной стабильности. Говорит, что и убийство сгодилось бы, но тут ведь тебя самого пришить могут. Ты не обижайся: каждому свое, вот и все.
– И не думал. Я заплачу тебе пять тысяч долларов за то, что тебе понравится.
– Десять мне бы понравилось еще больше.
– Сойдемся на семи пятистах – мы ведь старые друзья, несмотря ни на что?
– Заметано. Кого надо подставить?
– Приятеля твоего. Микеланджело Альбани.
– Не. Друзей предавать нехорошо.
– А кого ж еще можно предать, по-твоему?
– Это да… Ты башковитый мужик.
Лувейн, скромно пожав плечами, стал излагать свой план. Фут выслушал и в последнюю минуту снова заколебался.
– Уж очень паршиво придется Альбани. Если он и на этот раз оплошает, то обанкротится – а тебе известно, что это значит.
– Для того чтобы он получил премию и рекламу, которые ему так нужны, надо, чтобы его клиент Гарольд меня ухлопал. Вот такая альтернатива. Тебе-то что, если он обанкротится?
Фут пораздумал.
– Вообще-то, если он станет госрабом, я смогу Терезу заполучить. Ты ее видел, нет? Он ее дома держит, хитрая сволочь, а она такая вся…
Лувейн прервал его, нетерпеливо махнув наманикюренной рукой.
– Я тебя не баб обсуждать позвал. Мы говорим о деньгах и подставе.
– Ладно, я весь твой. Что делать-то надо?
Лувейн подошел к стене, где под стеклом, в серебряных рамках висели его наградные листы. Снял один, вынул грамоту, дал ее Футу, повесил рамку на место.
– Знаешь, что это?
– Карта предателя. В руках никогда не держал, но знаю.
– Слушай меня внимательно…

38

На следующее утро Альбани, узнав через свои источники, что Лувейн взял свой бронированный «Мерседес» и поехал с несколькими закадычными друзьями на загородную виллу устроить предсатурнальную вечеринку, затребовал в Информационной Егерской Службе план виллы и карту окрестностей. Вилла, как он и опасался, очень хорошо охранялась, но тут один его информатор сообщил по телефону интересную новость. Друг Альбани, Хортон Фут, заполучил каким-то образом карту предателя и хочет ее продать.
Карта предателя! Именно такого прорыва и ждал Альбани. Он попытался дозвониться до Фута, но у того отключили телефон. Тогда он стал звонить информаторам, и кто-то сказал, что Фута видели у зоопарка в длинном черном плаще, надеваемом в дни особо злостной хандры. Фут будто бы до того дошел, что хочет скормить себя львам, но боится, что даже звери его жрать не станут. Другой осведомитель видел Фута в Южной гавани: тот прислонился к причальной тумбе и созерцал плавучий мусор, явно желая слиться с ним воедино.

– Похоже, он совсем плох, – сказал Альбани Гарольду во время ланча. – Собирается покончить с собой, а нам это на руку. Купим у него эту карту по сходной цене.
– Не понимаю, – сказал Гарольд. – Что это за карта предателя?
– Правительство выпускает их иногда. С ней можно сделать предателем самого верного человека. И пройти на виллу Лувейна так, чтобы тот не узнал.
– А потом?
– Потом ты, само собой, его шлепнешь. – Альбани посмотрел на часы. – Уже три? Надо поторопиться, чтобы успеть к вечеринке. Завтра с утра, говорит мой агент, Лувейн вернется в город готовиться к сатурналиям. Чтобы застать его врасплох, надо проникнуть на виллу сегодня вечером. Худо нам будет, если такой шанс упустим.
– Ладно, я готов.
– Сначала Хортона Фута надо найти. Разделимся: я посмотрю, нет ли его в зоопарке, а ты в гавани поищи. Как только получим карту, поедем разбираться с Лувейном.

39

Альбани сел за руль в подавленном настроении. Он подозревал, что опять связался с неудачником, поставил последние деньги на идиота, который так туп, что ничего не боится и не понимает, когда надо хвататься за подвернувшийся шанс.
Правда, новички иногда на удивление хорошо расправляются с опытными охотниками. Есть в атмосфере Эсмеральды нечто расслабляющее, заставляющее давних обитателей острова забывать об опасности.
Но Лувейн ее влиянию не поддался, изобретательности и осторожности не утратил. Одно из его ранних убийств было своего рода шедевром. Переодетый хирургом, он пристрелил свою жертву, меланхоличного латыша, в операционной больницы Сестер Милосердия, не дав ему открыть огонь из двуствольного протеза. Что может Гарольд противопоставить чему-то такому? Не стоит ждать по-настоящему стильного убийства от деревенщины – разве что карта предателя поможет.
Думая обо всем этом, Альбани вел машину на автомате, почти не обращая внимания на дорожные знаки, и спохватился, лишь когда позади завыла сирена. Он затормозил у обочины, полицейская машина подъехала, вышел дорожный инспектор в наглаженной форме хаки, начищенных черных ботинках, темных очках. На портупее у него висели две кобуры с пистолетами калибра 44 «магнум».
– Сбавили немного? – осведомился он с обманчивой мягкостью. – Не видели знака?
– Видел, офицер. «Опасный поворот, прибавить скорость». Я и собирался прибавить, да нога соскользнула с педали и тормоз заклинило. С каждым может случиться.
– Я за вами следил. Вы ехали по городу на недопустимо низкой скорости. Насмехаетесь над законом о неосторожной езде?
– Что вы! Я один из самых бесшабашных водителей на всем острове!
Полицейский, слышавший все это не раз, осмотрел машину на предмет положенных неисправностей. К несчастью для Альбани, все фары и поворотники у него работали, откровенно нарушая закон.
– Понятно, – сказал полицейский. – Ставлю вам таймер нарушителя. – И подключил что-то к компьютеризированной приборной панели.
Альбани молил об отсрочке и даже взятку хорошую предлагал, но ему снова не повезло: сегодня был вторник, иначе говоря, День без взяток.
Напоследок полицейский удостоверился, что ремень не пристегнут.
– Удачи, приятель. У вас всего десять минут штрафных, а движение сейчас не особо сильное.
Прибор вдавил в пол педаль газа. Машина рванула с места, воняя горелой резиной.
Вести о штрафниках разносятся быстро. Легковушки, грузовики и автобусы заезжали на тротуары, пешеходы шмыгали в спецубежища. Альбани мчал во всю прыть «Ламборгини», чудом вписавшись в левый поворот на выезде из города. Его вдавило в сиденье. Когда включилась команда вихляния, его вынесло с автострады в поле, а оттуда на другое шоссе. Он боролся с рулем, как с питоном, и жал на тормоза, стараясь их не спалить.
Близился кульминационный момент: в ста ярдах виднелась пробка, заполонившая всю дорогу в пределах видимости. Альбани поставил машину на два колеса и зажмурился.
Но тут штрафное время истекло, педаль газа отскочила назад. Альбани быстро выпустил парашют, которым снабжены все автомобили на Эсмеральде, и остановился в паре футов от пробки.
До зоопарка он ехал на черепашьей скорости. Водители, пережившие штрафное ускорение, награждаются сутками сколь угодно медленной езды, и двадцать миль в час Альбани вполне устраивали.
Служитель зоопарка долго раздумывал, и лишь пятидолларовая купюра помогла ему вспомнить человека, похожего на Хортона Фута. Тот посетитель долго стоял у клетки с бабуинами, но ушел с полчаса назад.

40

На обратном пути Альбани нарушил достаточно правил, чтобы удовлетворить самого взыскательного инспектора, а Гарольд тем временем наводил справки в гавани. Фут, по слухам, часто бывал в салуне-ночлежке Маллигана «Последний шанс», высоком узком здании у самого порта.
– Фут? – повторил хозяин. – Маленький такой, щуплый, в длинном черном дождевике? Да, захаживает – но где он теперь, не знаю.
– Мне он срочно нужен.
– А вы посмотрите в рыбных рядах, угол Лейкхерст и Вианд. Фут иногда нанимается рыбу чистить, когда свинокомбинат закрывается.
В порту стояли на якорях корабли с Кубы, Гаити, Багамских островов, чайки кружили на фоне заката, мелкие суденышки покачивались, скрипя мачтами. Многие пришли сюда к сатурналиям, канун которых отмечался сегодня вечером. В гавани будет процессия судов, иллюминация, фейерверк.
Старый оборванец, сидевший на тумбе, на вопрос Гарольда произнес следующее:
– Фут? Хортон Фут? Кто знает ночного тумана путь, знает его привал.
– Чего? – сказал Гарольд.
– Киплинг. Вам позарез надо его найти?
– Да.
– И двадцать баксов не пожалеете, раз позарез?
Гарольд заплатил, и старик повел его по извилистым улицам старого города. Здесь несло помоями из сточных канав и скворцы дрались с крысами из-за отбросов. Женщина высоко на балконе пела жалобную, старую как мир песню о том, как грустно стирать целый день, зная, что твой мужчина больше не вернется домой.
Местные жители, одни мордатые и небритые, другие узколобые самого гнусного вида, торчали в дверях, покуривая глиняные трубки, – им явно недоставало Гольбейна, который бы с удовольствием написал их портреты. Газовые фонари, окруженные ореолом, взяли будто из фильмов жанра нуар, где играл злодеев Лэрд Крегар. Только что кончилась вечерня в церквях, и синие сумерки переходили в полную шепотов безысходную ночь.
– Вон он, – сказал старик и растворился в боковом переулке.
Гарольд посмотрел в указанную сторону. За уличным столиком кафе, из-за ярких огней и зеркал казавшегося шикарней, чем в реальности, сидел человек в длинном черном дождевике и пил, при ближайшем рассмотрении, лаймовый рики. Рядом попивал негрони не кто иной, как Микеланджело Альбани.
– А, Гарольд, – сказал он. – Присаживайся. Я только что сам пришел. Хортон, это мой друг Гарольд Эрдман – ему твоя карта предателя тоже без надобности. – «Подыграй», – яснее всяких слов говорил его взгляд.
– Это точно, без надобности. – Гарольд подвинул себе стул, сел и спросил у Альбани: – Что новенького?
– Мне поставили таймер осторожного водителя, представляешь? А тут еще вторник без взяток, уж везет так везет. Ну что ж, что-то теряешь, что-то находишь. А ты что поделывал?
– Эй, ребята, – вмешался Фут, – думаете, у меня своих источников нет? Я точно знаю, что вы хотите купить эту карту.
– Насквозь меня видишь, Фут, – сказал Альбани. – Да, я хочу ее купить, но не сейчас. Недельки так через две, через месяц я смогу сделать тебе хорошее предложение.
– Слишком долго для меня.
– Да, я слышал, – с искренним сочувствием сказал Альбани.
– И ты, мне сдается, тоже не можешь ждать столько времени.
Гарольд, не умеющий торговаться, откашлялся.
– Ну и сколько ты хочешь? – спросил Альбани.
– Двести долларов.
– Идет, – сказал Гарольд.
Альбани посмотрел на него с укором, но тот уже доставал бумажник.
– Я бы сбил до пятидесяти, – заметил Альбани, когда они отошли подальше.
– Так ведь время-то уже позднее.
Альбани посмотрел на часы и впервые заметил, что на дворе в самом деле ночь.
– Черт! Надо спешить, если мы хотим попасть на виллу до завтра! А мы еще даже не придумали, кем нам переодеться!

41

Джасинта круто остановила свой красный спортивный автомобильчик перед городским домом Лувейна в коротких, но прекрасных островных сумерках. В глазах ее отражался не вечер – в них пылал гнев.
Хлопнув дверцей, она зашагала к дому со всей быстротой, доступной в мини-юбке и тугом жакетике-болеро. В квартиру звонить не стала – открыла дверь ключом, который дал ей Лувейн в более светлую пору их отношений.
– Лувейн? – Ответа не было, лампы внутри не горели. Она включила свет и прошла в его гардеробную. Недоставало верблюжьей куртки, твидовой шляпы и трости-штатива. Значит, Лувейн действительно уехал на виллу, как ей доложили. Без нее! Не сказав ей ни слова! То, что это может быть связано с дуэлью, не оправдание. Взял с собой десяток приятелей, а ее не позвал.
Ярость не мешала ей размышлять, с чего он уехал так внезапно и почему все-таки без нее, если отбросить все личное. Она уселась в избыточно мягкое кресло и закурила сигарету с легким наркотиком.
Ей вспомнилось, как Лувейн называл Гарольда идеальной жертвой, – и смотрите-ка: компьютер из многих тысяч комбинаций выбирает ему в пару именно Гарольда. Подозрительно что-то. И почему он уехал на виллу с кучей друзей, а ее не взял? Хорошо, давайте порассуждаем. Лувейн хочет заманить Гарольда на свою вечеринку, но Гарольд со своим егерем тоже не дураки. Он не поедет туда, где Лувейна хорошо знают и любят за щедрость.
Что-то здесь не сходится. Не хватает важной части головоломки – не понять только, какой именно. Джасинта начала расхаживать взад-вперед, и взгляд ее упал на стену, где висели грамоты и трофеи Лувейна. Все верно: маленькая серебряная рамка пустует. Вспомнить бы еще, что в ней было. Она уже собиралась выбросить все это из головы, но по наитию сняла с гвоздя рамку. На обороте четким почерком Лувейна было написано: «Эту карту предателя я унаследовал от дяди Освальда, мир его праху».
Лувейн забрал свою карту предателя! Интересно. Но против кого он хочет ее использовать, ведь на вилле будут только его друзья? Тайна сгущается – надо выпить.
Рядом с баром стоял телефон, а рядом лежал блокнот, где Лувейн нацарапал имя и номер. Хортон Фут. Один из его врагов. Опять непонятно: зачем Лувейну звонить тому, кто, как все знают, люто его ненавидит?
Джасинта сделала еще затяжку, села опять, и ответ пришел сам собой. Лувейн очень хитрый. Никто не заподозрит, что Фут работает на него, вот зачем.
Значит, так. Лувейн встретился с Футом и хорошо ему заплатил, чтобы тот продал карту предателя Гарольду. Гарольд, думая, что у него есть хороший козырь, поедет на виллу, и Лувейн его там убьет.
Подлость какая. Наметил Гарольда как подходящего противника, устроил как-то, чтобы их свели вместе, а теперь в засаду его заманивает. Военная хитрость вполне допустима, но такие вот штуки противоречат духу Мира Охоты. Лувейн потому ее и не взял – боится, что она догадается о его планах.
Она достала телефонную книжку Лувейна и тут же нашла в ней Гарольда. Честным путем Лувейн никак не мог так быстро узнать, кто на него охотится!
Она набрала номер, и ей ответила Нора – это был ее телефон.
– Меня зовут Джасинта Джонс. Вы меня не знаете, но мы с вами виделись на балу. Вы друг Гарольда, верно?
– Да, а в чем дело?
Джасинта коротко рассказала ей о своем открытии.
– Я сама друг Лувейна, но он играет нечестно. Мошенничает. Поэтому я говорю это вам, а вы передайте Гарольду, чтобы остерегался.
– О господи. Очень надеюсь, что еще успею его задержать. Они отправляются за город из дома Альбани. Сейчас позвоню туда. Спасибо, Джасинта!
Нора в голубом халатике, с еще мокрыми после мытья волосами, набрала номер Альбани. Ответила Тереза.
– Мне нужно поговорить с мистером Альбани или с Гарольдом.
– Они внизу, в подвале. Говорят о делах. Мне ни под каким видом не позволено их беспокоить. Кто это?
– Нора Олбрайт. Гарольд у меня останавливался, он мой земляк.
– Да, он о вас говорил. Что ему передать? Я скажу, чтобы он позвонил вам, как только освободится.
– Это срочно. Я только что узнала, что его хотят обмануть с помощью карты предателя. Какой-то Хортон Фут продал ее Альбани, но это ловушка, подстроенная Лувейном! На вилле будет засада!
– Матерь Божья, только не это! Майку нельзя терять еще одного клиента!
– Так позовите кого-нибудь из них к телефону.
– Извините, но их нет. Я вам соврала.
– Зачем?
– Майк велел. Чтобы все думали, будто они еще в городе.
– Значит, они уже уехали?
– С полчаса назад. Что же нам делать? Сообщить властям, чтобы остановили дуэль?
– Нет. Лувейн законов не нарушал, он просто нечестно играет. Дайте подумать… Все, закончим разговор. Есть одна мысль.
Нора повесила трубку. С Гарольдом и Альбани связаться нельзя, на виллу вовремя не успеть. Остается только одно – авось сработает. Она набрала «Шоу Мира Охоты».

42

Ездить на чем-то кроме своей машины Альбани не любил. Жизнь слишком коротка, чтобы обходиться без «Ламборгини», считал он, но профессионализм возобладал над личными вкусами. Он наспех подобрал для себя с Гарольдом костюмы и грим, и они поехали на Центральный вокзал, где как раз успели сесть на поезд 7.15 до Санта-Марты, около которой и находилась вилла Лувейна.
Поезд был набит крестьянами в черном, везущими в плетеных корзинах два основных эсмеральдских продукта – салями и плоды хлебного дерева.
Отцы-основатели Мира Охоты поначалу хотели выселить с острова всех коренных жителей и начать все сначала в демографическом отношении, но после продолжительных дискуссий решили, что острову все же необходимо крестьянство. Но не какое-нибудь, а образцовое, довольное своей участью и не завидующее окружающему богатству и роскоши. Основатели понимали, что такое крестьянство обойдется недешево, но за старомодную услужливость, столь ценимую в современном мире, стоило заплатить.
Всесторонне изучив вопрос, власти остановились на крестьянах в беретах из Южной Европы. Связались с испанскими и итальянскими кадровыми агентствами, прочесали Андалусию и Медзоджорно и отправили лучших кандидатов в швейцарский Цуг, в знаменитую крестьянскую школу.
Крестьяне на Эсмеральде исполняли чисто декоративную функцию. Тяжелыми работами – пахотой, прополкой, севом, уборкой урожая и уходом за скотом – занимались государственные рабы. В обязанности крестьян входили исключительно пляски по воскресеньям и питье слога – смеси вина и пива, которую эсмеральдийские производители тщетно пытались разрекламировать.
Мужчины, кроме того, похвалялись своим достатком и силой, предоставляя женщинам жарить на вертелах свиные туши, фаршированные кукурузными початками.
Носили они традиционные костюмы, разработанные Джики из Голливуда: пышные юбки, туго зашнурованные корсажи, мешковатые штаны. Проблемой, как всегда, были дети, но в подростковом возрасте их отправляли в кашмирские торговые школы, что вполне всех устраивало.
Внимательный наблюдатель мог бы заметить две фигуры в плащах, сошедшие с поезда в Санта-Марта-дель-Кампо, деревне милях в пятидесяти от города. Неизвестные отправились прямиком в «Голубой Бофор», самую большую деревенскую таверну, и перемолвились парой слов с хозяином. Один из них, высокий, красивый, с накладной бородой, показал ему что-то. Хозяин вытаращил глаза и спросил с хитрецой:
– А мне-то чаво? – Он учился на курсах деревенских трактирщиков в северной Англии, что сказывалось на его речи.
– Нам нужен Антонио Фериа, – сказал бородач.
– Так он занят, вечеринку обслуживает на горке – знаете небось?
– Знаю. – В руке незнакомца возникла хрустящая ассигнация. – Вот и позови его сюда, друг любезный.
Хозяин принял купюру, низко поклонился и пошел к телефону.

43

Юный Джанго Фериа, придя из школы, обнаружил в материнской гостиной двух незнакомцев. Один высокий, красивый, с накладной бородой, другой еще выше, брюнетистый и весь в черном, в мягких коротких сапожках. Его светлые северные глаза, глядящие с ледяной беспощадностью, поразили Джанго, и он спросил:
– Это кто?
– Помолчи, – сказал отец, надевший, как сразу заметил сын, чистую рубаху с бахромой, приберегаемую обычно для поминок и больших праздников. Джанго смекнул, что незнакомец, должно быть, важная шишка, но вдумываться в это не стал – в сельской школе его учили не думать, если тебя об этом не просят. Тут как раз вошла его старшая сестра Миранда и встала в дверях, как живая картинка, потряхивая своей буйной гривой, – для крестьянки высокая, для аристократки не очень. Сквозь тонкую сорочку просвечивали маленькие острые груди; ноги, скрытые длинной тяжелой юбкой, оставляли куда больше простора воображению.
– Ты что натворил, отец? Кто эти люди? – В ее голосе звучала тревога, но глаза давали понять, что она не станет противиться, если ее отдадут одному из этих мужчин, а то и обоим – только не одновременно, что нет, то нет.
Антонио Фериа, потирая небритый подбородок, налил себе стаканчик узетты. Ярость в нем боролась с апатией.
– Все очень просто, – проворчал он. – Пойдешь вот с ним, – он указал беспалой правой рукой на Гарольда, – на праздник к сеньору Лувейну. Он будет подавать цыпленка терияки вместо Джовио – тот в деревне недавно, сеньор Лувейн не знает его, – а ты, как обычно, лепешки на сале. Понятно?
– Он тоже у нас будет жить, в деревне? – спросила Миранда, с интересом глядя на Гарольда.
– Нет. Он охотник, приехал издалека.
– На кого же он охотится?
Антонио страдальчески отвел взгляд, налил себе еще и сказал:
– На патрона. Лувейна.
– Отец! Ты хочешь предать сеньора Лувейна, который сделал столько добра и нам, и всей деревне?
Антонио пробурчал что-то и пошаркал ногами по земляному полу. Он уже износил несколько пар башмаков типа «свиная ножка», купленных задешево на рынке в Санта-Каталине, шаркая в них по двору.
– Разве у меня есть выбор? – вопросил он. – У него карта предателя, а ты знаешь, что полагается за отказ кого-то предать, когда тебе такую показывают.
– Да, похоже, выбора у нас нет, – согласилась Миранда. – Но как мы через охрану его проведем?
– Он предъявит удостоверение Джовио.
– Так в Джовио росту всего пять футов!
– Значит, он сгорбится. А ты повиляй охранникам бедрами – ты знаешь, как это делается, мне соседи рассказывали. Покажи ему заодно, как шаркать ногами.
– Ладно, пошли, – сказала Миранда Гарольду. – Посмотрим, что можно сделать.
– Ну, я пошел, – сказал Гарольд Альбани.
– Помнишь план виллы? В поезде мы не успели как следует его изучить – там все дрались из-за сэндвичей и дурацкий заклинатель змей притащился.
– Ничего, я помню. Ты правда думаешь, что это сработает?
– Конечно. Он ничего не заподозрит, пока ты не продырявишь его. Помнишь, как активировать костюм хамелеона? Револьвер у тебя заряжен?
– Само собой. Ты где будешь?
– Вернусь в таверну. Попью кофе и погрызу ногти, пока ты не доложишься.
– Или пока кто-то другой не придет с докладом.
– Не говори так, не к добру это. Счастливо тебе. Ни пуха ни пера, как охотники в старину говорили.
Миранда взяла Гарольда за руку.
– Идем уже, – сказала она – на удивление женственно, хоть и резко.

44

– Нет. Согнись пониже и ногами вози что есть мочи.
Репетиция проходила в спальне Миранды, маленькой хижине ровно в двадцати ярдах от ее отчего дома. Такое расстояние предписывалось всем деревенским невестам, кроме особо религиозных. Крестьянскую походку Гарольд за один вечер освоить, конечно, не мог; в цугской школе одним поклонам отводился целый семестр. Слава богу еще, что ему не надо учить тонкости, зависящие от социального статуса: вряд ли им поздним вечером кто-то встретится. Пьяные охранники в двубортных полосатых пиджаках тоже авось ничего не заметят – им бы только сигареты смолить да к девкам цепляться.
– Так лучше? – спросил Гарольд, скрючившись в три погибели.
– Похоже на футбольного вратаря.
– А так?
– Теперь ты вылитый медведь, подпертый рогатиной: убьешь каждого, кто к тебе сунется.
Гарольд выпрямился, потягиваясь.
– Спину посадишь с вашими крестьянскими штучками.
Миранду помимо воли восхищали его мужественные стати. Каприести дель дну, да и только – есть такое старинное выражение. До чего же хорош. Задержав на нем взгляд чуть дольше, она отвернулась, а он – надо же – вдруг подошел совсем близко. Запах мужского пота, смешиваясь с ароматами жасмина и бугенвиллеи во мраке тропической ночи, будоражил кровь.
– Когда нам на банкет-то идти? – спросил он после головокружительной паузы.
Электрические искры в ее глазах посылали ему вызов, не поддающийся разгадке и не требующий ответа, сигнал древний и двусмысленный, как сама жизнь.
– Не к спеху, можно и через час, – четко произнесла она, скрывая свое томление.
– Значит, пока можно и отдохнуть, – сказал Гарольд и прилег на кровать.
Миранда помедлила. С невинностью не каждый день расстаешься, ну его совсем, этого здоровенного увальня. Но страсть, приобщающая ее к истинной природе вещей, победила, и она легла с ним рядом, еще не зная, что в этой слабости вся ее сила.
– Ах ты, мерзавец этакий. – Ее губы скользнули вдоль длинной стрелки его носа к желанному рту.

45

В мире, где нет табу на секс, пьянство, наркотики и убийства, не совсем понятно, что надо делать на вечеринке – ты это и так каждый день делаешь. Нечто новенькое – вечная проблема устроителей вечеринок на Эсмеральде.
Древнеримский патриций со столь же высокими моральными устоями, как современный охотник, мог, например, подать гостям редкостное и неудобоваримое блюдо вроде язычков павлина, начиненных трюфелями, на рубленом рабском жире. Это не выдумка – такой рецепт содержится в папирусе, найденном в Геркулануме.
Достойному римскому гостю полагалось съесть этот деликатес без остатка, после чего освободиться от него посредством рвоты, прополоскать рот, помочиться и быть готовым к следующему блюду. Недоставало им тонкости, этим римлянам.
Лувейн, решая эту проблему, не уступал дадаистам в своем стремлении эпатировать буржуа. Поскольку на Эсмеральде запретов нет, приходится идти путем парадоксов и превращать возбуждающую щекотку в интеллектуальное упражнение. Следуя этому принципу, Лувейн изобрел знаменитый стриптиз наоборот.
Этому извращенному удовольствию предавались в парадной столовой сразу же после кофе и шербета. Гости сидели за столами, расположенными подковой. Слуги, снующие с внешней стороны, разносили блюда, разливали вино, предлагали кокаиновые дорожки (по-прежнему популярные, хотя кокс загадочным образом перестал вставлять – не сделавшись при этом дешевле – после его легализации в Штатах).
Все слуги были крестьяне из ближней деревни в праздничных костюмах – женщины в платьях с узким лифом и пышной юбкой, мужчины в коротких штанах. Гипотетический наблюдатель мог заметить среди них одного, выше и крупней прочих, неуклюжего даже по крестьянским стандартам. Под его тирольской курткой виднелась какая-то выпуклость – возможно, бутылка вина, которую он стащил, чтобы попотчевать дружков в деревенской таверне. А может быть, и нечто похуже – ужасная опухоль из тех, что крестьяне так охотно показывают туристам. Возможно даже, наплечная кобура со «смит-и-вессоном».
Но в тот момент все взгляды были прикованы к голой девице, поднявшейся на маленькую сцену в центре подковы. Она привезла с собой блестящий чемодан «самсонит» на колесиках. Ей вежливо похлопали, но не более: эка невидаль – чемодан, хотя бы и на колесах.
Она сексуальным жестом откинула крышку. Внутри обнаружился целый гардероб, и гости возбужденно зашептались, сообразив, что девушка собирается одеваться.  Такое мало кому доводилось видеть.
Медленными, чувственными движениями девушка надела лифчик, трусики и чулки. Когда она задумалась о выборе платья и наконец облачилась в изделие из темно-желтого шелка, заново открывшее ее соблазнительные округлости, интерес зрителей достиг апогея – подлинного или притворного, трудно сказать. Все понимали, что лезущую вверх кривую эротики можно – теоретически – обратить вспять и получить утонченное наслаждение от сокрытия. Весь секрет этого процесса, как и многих других, заключался в умении чувствовать то, что от тебя ожидают.
Даже самые бесчувственные прониклись, когда артистка, теперь одетая полностью вплоть до длинных белых перчаток, собралась накинуть меха. Гости, догадываясь, что их ожидает нечто эстетическое, намеревались использовать это нечто на всю катушку.
Девушка, закутавшись в голубые русские соболя, поклонилась и сошла со сцены в сопровождении бурных аплодисментов. Лувейн не подкачал и на этот раз.
Вскоре после этого вечеринка закончилась. Все хотели попасть домой пораньше, ведь завтра их ждал большой день: игры в Колизее, мотористы, клоуны-самоубийцы и, наконец, Большая Раздача, знаменующая начало сатурналий.
Сначала разъехались гости в сверхмощных лимузинах, за ними слуги в малолитражных «Фиатах». Лувейн уже удалился в спальню, собираясь рано встать утром. Автоматически включилась сигнализация, огни погасли, настала ночь.

46

Ночь окружила виллу – загадочная, всепроникающая, неумолимая, вкрадчивая в своем незрячем коварстве. Деревья, слабо освещенные звездами и тонким серпом молодого месяца, чернели на сером фоне. Еще чернее было внутри, в кухне и кладовой. Случайная молния, редкая в это время года, высветила мешки с картошкой в углу. Один из них шевелился.
Гарольд скинул с себя мешок. Лакейскую униформу он снял еще раньше, оставшись в костюме хамелеона – Альбани в последний момент умудрился найти подходящий ему по размеру.
Хамелеонский костюм, называемый также костюмом ниндзя или невидимки, значительно превосходил качеством зелено-бурый камуфляж старых времен, полезный разве что в лиственном лесу, да и то в сумерки. Хамелеонский, в отличие от него, обеспечивал защиту в любой среде.
Он представлял собой облегающее трико из стекловолокна с капюшоном и маской. Фотоннозащитный материал, сшитый с помощью лазера, способен принимать все цвета и оттенки своего фона.
Всего эффективнее он, конечно, ночью, поскольку черное – идеальный фон. При ярком освещении костюм может отличаться от своего окружения на пять-десять спектральных линий. Случаются также необъяснимые голубые вспышки, выдающие носителя с головой.
Костюм снабжен, разумеется, настроечным механизмом. Новейшая модель Гарольда автоматически переключалась с матового на блестящий режим.
Гарольд тихо прошел через темную гостиную с верным «смит-и-вессоном» в руке, перенимая трепещущую светотень комнаты.
Тихое рычание заставило его замереть. В инфракрасных очках проявился контур доберман-пинчера. По злобному изгибу спины Гарольд заподозрил в нем знаменитый подвид бешеных убийц, которых боятся все, включая хозяев.
Насчет добермана его не предупреждали – не хотелось бы снова стрелять в собаку. Притом в темноте, несмотря на инфракрасные очки, в цель попасть трудно.
Собака подошла, обнюхала Гарольда. Поворчала немного, словно с мыслями собиралась, и легла у его ног.
Позже выяснилось, что она принадлежала не Лувейну, а Антонио Фериа и что Антонио дал ей команду этой ночью пришельцев не убивать, но Гарольду не сказал об этом. Типичная крестьянская шутка.
Антонио дал такую команду не из любви к Гарольду, а повинуясь закону. Верховный суд Мира Охоты недавно постановил, что животное, отданное предателем в пользование жертве, мешать предательству не должно.
Гарольд двинулся дальше. Благодаря ночному зрению он не задел ни одной безделушки и обошел брошенные на пол роликовые коньки. Стекла точечных потолочных светильников отражали голубоватое мерцание револьвера. В доме пахло удавшейся вечеринкой: ростбифом, йоркширским пудингом, гаванскими сигарами. Дверь впереди вела в спальню Лувейна.
Гарольд вставил полученный от Альбани магнитный ключ в прорезь на дверной ручке. Раздался едва слышный щелчок.
– Ну, благословясь, – прошептал Гарольд и вошел. На кровати кто-то лежал. Гарольд навел револьвер, держа палец на спуске – и тут загорелся свет.

47

Стало видно, что на кровати лежит набитый тряпками спальный мешок.
– Без резких движений, партнер, – сказал Лувейн, сидя в удобном кресле у Гарольда за спиной. – Ты у меня на мушке, а моя винтовка скопирована с «ремингтона» 20-го калибра. В каждом суженном стволе унция дроби № 8 с порохом «ред дот».
– Зачем ты мне это рассказываешь? – спросил Гарольд.
– Для того, чтоб ты уяснил, что при малейшем неверном движении я размажу тебя по стенкам.
– Стенки-то твои, между прочим.
– Ничего, перекрасят. – Чувствовалось, однако, что эта идея Лувейну не по душе.
– Хочешь, чтобы я бросил оружие?
– Ни в коем случае. Будет гораздо лучше, если я убью тебя с револьвером в руке. Если попытаешься бросить, я тебе не позволю.
– А если не брошу?
– Убью тебя все равно. В этом смысл всей операции, разве нет? Но сначала надо посмаковать.
– Что ж, ты в своем праве, – сказал, поразмыслив, Гарольд.
– Настоящий смак в том, чтобы увидеть твое лицо. Повернись, держа револьвер дулом вниз.
Гарольд повернулся. На Лувейне был белый шелковый халат с переплетенными драконами. Он сидел совершенно спокойно, да и о чем ему было беспокоиться в собственной спальне, держа врага на прицеле.
– Я сам все спланировал. Соузер помогал мне только в деталях. Идея исключительно моя: послать Фута продать мою же карту предателя дураку Альбани, заманить тебя сюда, настроить сигнализацию так, чтобы ты до спальни дошел. У тебя не было ни малейшего шанса, потому что я умен. Очень умен. Признай то, что почувствовал на себе. Умен я?
– Очень. – Не в характере Гарольда было отказывать в похвале тому, кто ее заслужил. – Поздравляю, Лувейн.
– Спасибо. – Последовала неловкая пауза, и Лувейн добавил: – А знаешь, это ведь нелегко.
– Что нелегко?
– Убить тебя, когда ты вот так стоишь. Ты не мог бы как-то меня спровоцировать?
– Ну, это уж ты загнул.
– Да, пожалуй. Слушай, выключил бы ты этот хамелеонник? В глазах от него рябит.
Гарольд выключил костюм, расстегнул молнию. Ткань облегала тело очень плотно, а оптоволокно, к сожалению, пота не поглощает.
– Ну, видимо, пора, – сказал Лувейн. – Жаль. Я даже успел тебя полюбить – дистанционно, но все же. – Он поднял ружье. – Не смотри на меня.
Гарольд зажмурился.
– Нет, так тоже плохо.
Гарольд снова открыл глаза.
– Просто я никого еще не убивал таким образом. Все бегали как ошпаренные, понимаешь?
– Могу представить.
– Вот что: открой-ка окно и попытайся сбежать.
– А ты что сделаешь?
– Подожду чуть-чуть и разнесу тебя в клочья.
– Я так и думал. – Может, ему удастся выстрелить до того, как начнет Лувейн? Тогда они оба полягут, и будет ничья. Гарольд сел на кровать, рассчитывая, что Лувейн не захочет сам менять простыни – слуги-то по домам разошлись.
– Что ж, – сказал Лувейн, – последний момент наслаждения, и я прикончу тебя, даже если придется лечь в гостевой.
Значит, потерян и этот, последний, шанс. Гарольд напрягся: если Лувейн отвлечется хоть на секунду, надо стрелять.
Миг спустя в комнату хлынул ослепительный свет и оглушительный шум. Гарольд хлопнулся на пол с другой стороны кровати. Лувейн выстрелил, целя, как всегда, высоко, и вырубил верхний светильник. В гостиной истерически брехал доберман. В воздухе, помимо ростбифа, запахло еще и порохом.
– Эй, вы там! – прокричал кто-то в рупор. – Прекратить огонь! Это официальное предписание: дуэль остановлена.
– Это еще что? – спросил Гарольд.
– Понятия не имею, – ответил Лувейн. – Дуэль, уже начатую, никогда не останавливают, если только…
– Если что?
В спальню, сопровождаемый съемочной группой, ворвался ведущий «Шоу Мира Охоты» Гордон Филакис.
– Привет-привет, – сказал он. – Мы ведем репортаж из дома Лувейна Доубри, изобретателя стриптиза наоборот. Этот охотник настроен очень решительно, но удача в последнее время ему изменяет, верно, Лувейн? Другой джентльмен – это Гарольд Эрдман, молодой охотник, еще не сразивший свою первую жертву. Возможно, вы помните его по вчерашнему интервью. Как дела, Гарольд?
– Теперь получше… Но что вы-то здесь делаете?
– Ваш друг, мисс Нора Олбрайт, позвонила нам с предложением удостоить вас высочайшей чести. Услышав кое-какие подробности… – Филакис многозначительно посмотрел на Лувейна, – мы решили отказаться от нашего обычного случайного выбора. Итак, вы прекращаете сражаться до завтра, до встречи в Большой Раздаче!
Альбани, протиснувшись через толпу, обнял Гарольда.
– Все сработало как надо, – сказал он.
– Так это, выходит, твой план?
– Просто я, как хороший егерь, предвидел все варианты. И ты меня не подвел. Приз Большой Раздачи – десять тысяч долларов плюс пять тысяч егерю!
– И это еще не все. – Лувейн, охрипший от избытка эмоций, положил руку Гарольду на плечо. – Ты здесь новичок, Гарольд, и вряд ли знаешь, что такое Большая Раздача. Это высочайшая честь для охотника: возможность убить на глазах у тысяч зрителей и быть увековеченным на видеопленке. К такой славе, Гарольд, я стремился всю жизнь. Спасибо тебе и до завтра.
Он дружески стукнул Гарольда по спине и подошел к Филакису. Тот брал интервью у Антонио Фериа, утверждавшего, что он сам все придумал.
– Пошли отсюда, – сказал Альбани.
– И что делать будем?
– Поужинаем и как следует выспимся. Завтра твоя премьера в шоу-бизнесе.

48

День Большой Раздачи выдался жарким и ясным. Ни облачка на небе, идеальная погода для убийства. Зрители стекались в Колизей с раннего утра. На арене играли оркестры, каждый под знаменем своего кантона. Внизу под ареной, куда вели люки и проходы с трибун, помещались мастерские, гаражи, раздевалки для бойцов и артистов, оружейные. Здесь дежурили бригады, которым предстояло чинить как машины, так и людей, а одетые в черное похоронные команды готовились везти павших воинов в последний путь на Бут-Хилл.
К полудню трибуны заполнились до отказа. Места делились на солнечные и теневые, как на испанской корриде, над ложами натянули полосатые тенты.
Девушки оделись в яркие летние платьица. Где-то жарилось мясо с чесноком. Разносчики сновали по проходам, предлагая хот-доги, буррито, сувлаки, карнитас, напитки, наркотики, программки и футболки с портретами бойцов.
Дети носились туда-сюда, собаки лаяли. Царила доброжелательная атмосфера, так часто сопутствующая полному отсутствию вкуса.
С одной стороны арены выдавалась вперед стеклянная контрольная будка. Телекамеры расставили так, чтобы показывать как события на поле, так и лица комментаторов. Гордон Филакис сидел перед микрофоном в зеленом спортивном пиджаке с эмблемой Охотничьей Академии на груди.
– Привет, друзья, с вами Гордон Филакис. Что за денек для смертоубийства, правда, болельщики? В Колизее, как обычно, полный аншлаг. Мы постараемся донести до вас все происходящее с замедленной съемкой наиболее жутких мест. Но сначала поприветствуйте, пожалуйста, старого друга, полковника Рича Фаррингтона, кое-что смыслящего в убийствах.
– Спасибо, Гордон, я рад, что присутствую здесь, – сказал Фаррингтон – высокий, тощий, седой, прямой как палка, с ястребиным носом и тонкими бескровными губами.
– Вы возглавляли международную Бригаду Наемников, самую колоритную банду убийц в истории, верно, Рич?
– Верно, Гордон. Чудесные были дни. Последняя война была не целиком ядерная, знаете ли. При всей ее краткости и безличности случались и первоклассные бои с участием живых организмов.
– Вы с вашими ребятами участвовали в кампании при Литтл-Чако?
– Да. Южная Америка, доложу я вам, до сих пор интересна, даже когда джунглей не стало. А еще мы прикрывали отступление через Лимпопо – африканскую реку, Гордон. И там и сям произошли очень зрелищные сражения. Одни только мортиры и пулеметы стоили того, чтобы купить билет, так сказать.
– Я много раз смотрел документальные кадры об этих сражениях, как и все наши зрители. Битву при Лимпопо любят смотреть всей семьей. В следующем сезоне «Шоу Мира Охоты» собирается начать многосерийный показ всей войны – не пропустите, друзья. Фильм будет называться «Волшебный мир кровопролития».
– Хорошая была война, – сказал Фаррингтон, – но должен сказать, что в Мире Охоты вы на свой тихий лад показали мне лучшие насильственные сцены, какие я когда-либо наблюдал. Я не художественный критик, не высоколобый какой-нибудь, но в некоторых из них определенно содержался сюрреалистический элемент. Мне думается, что вы радуете людей куда больше, чем так называемые творцы Америки и Европы, пачкающие холсты дурацкими красками, а бумагу – лишенными смысла словами. Извините, Гордон, – меня, кажется, занесло.
– Нет-нет, не извиняйтесь, полковник Рич. Вы наш человек – мы тоже любим то, что можно понять. Убийство, к примеру, доступно всем. Спасибо, что пришли.
– И вам спасибо, Гордон. Я всегда приезжаю сюда к Большой Раздаче и началу сатурналий. Ни за что бы не отказался.
– Еще раз, спасибо, Рич. Итак, начинаем. Сейчас на арену выйдут клоуны-самоубийцы, завоевавшие наши симпатии в прошлом году, а затем мы с вами увидим и лабиринт, и мотористов, и быстрые серпоциклы, а под конец состоится Большая Раздача. Надеюсь, упаковки с пивом у вас наготове, ведь нам не захочется пропустить ни единого момента нашего шоу.

49

В нижних рядах дорогого теневого сектора, в отгороженной занавесями ложе сидели Микеланджело Альбани с Терезой и Нора Олбрайт. На Альбани был легкий пиджак из шелка-сырца цвета умбры и соломенная шляпа с традиционной егерской лентой в черно-белую клетку. Нора надела белое хлопковое платье и красную шляпку-таблетку с прикрепленной черной вуалью. Вуаль она опустит, если Гарольд будет убит.
Норе трудно было совместить Гарольда, знакомого ей по Кин-Вэлли, с Гарольдом из Охотничьего Мира. Надо же, парень из ее городка участвует в самом престижном событии здешних Игр! При этом он все тот же старина Гарольд, неуклюжий, крепко уверенный в себе и очень везучий.
– Волнуешься? – спросила ее Тереза.
– Ужасно хочу, чтобы он победил, – кивнула Нора. – И ужасно боюсь. Как по-твоему, Майк, есть у него шанс?
– И даже очень хороший. Блестящая была мысль – позвонить Филакису и рассказать о подставе с картой предателя. Этим ты обеспечила нам Большую Раздачу, а Гарольда, когда он получил психологический перевес, уже не остановить. Расслабься и наслаждайся играми.
– Постараюсь, – Нора промокнула глаза платочком, – но не знаю, смогу ли.
– Вон уже клоуны выходят. Они ведь тебе нравятся, да?
– Да, – просветлела Нора, – они смешные.
– Вот и посмейтесь, а я пойду вниз подготовить Гарольда. Не волнуйся за него, дорогая. Он удачливый, а это куда важнее любого умения.

50

Клоуны вышли на арену под гром аплодисментов. На участие в этом номере претендовали артисты со всего мира: если твоя смерть кого-то повеселит, то ты погиб не напрасно.
– Сегодня, – продолжал Филакис, – к нам присоединится мистер Томми Эдвардс, директор и продюсер Школы клоунов-самоубийц. Мы будем комментировать проделки клоунов вместе с ним. Привет, Томми.
– Привет, Гордон. Вижу, представление скоро начнется.
– Верно, Томми. Сейчас на арене воздвигают двухэтажную модель старинного банка. Как называется ваш спектакль, Томми?
– «Ограбление банка». Номер основан на старых выпусках «Кистоунских копов».
– Банк, как видите, заполняют посетители и кассиры в клоунских костюмах. Обычный рабочий день в банке маленького американского городка лет сто назад. А вот и грабители подъезжают на двух шикарных открытых машинах. Они, тоже одетые и раскрашенные как клоуны, врываются в банк, размахивая оружием. Ограбление начинается. Один кассир пытается оказать сопротивление; грабитель стреляет в него, кассир умирает, посылая публике воздушные поцелуи. Очень трогательно, Томми.
– Спасибо, Гордон. Грабители выносят добычу, упакованную в холщовые мешки со знаком доллара, и садятся в машины. Но тут на арену выезжает еще один автомобиль, полицейский. Грабители срываются с места под градом пуль. Несколько случайных прохожих падают мертвыми – это, разумеется, тоже клоуны.
– Полицейские гонятся за грабителями вокруг арены, – подхватил Филакис. – И те и другие объезжают специально поставленные препятствия, обмениваются выстрелами, бросают гранаты. С обеих сторон есть потери. Грабители возвращаются к банку, вбегают туда, баррикадируются на верхнем этаже. К полицейским прибывает подкрепление, банк осаждают. Подтягиваются пулеметы и орудия. Грабителей расстреливают, и они летят сверху в забавных позах. Публика в восторге. Позже мы посмотрим это на видео, но я и сейчас скажу, что такой славной бойни еще ни разу не видывал – а ты как думаешь, Томми?
– Согласен с тобой, Гордон. Поразительно, сколько пуль надо всадить в человека, чтобы он сам перестал стрелять. Хороший пример выносливости, не так ли?
– Именно так, Томми.
– Хочу еще раз напомнить публике, что это мечта любого самоубийцы – умереть вот так, перед камерами, в канун сатурналий.
– У нас осталось всего восемь клоунов, Томми. Тебе не кажется, что они несколько пали духом после долгого пребывания на театре боевых действий?
– Они не сдадутся, Гордон. В Школе клоунов учат стойкости.
– Может быть, ты немного расскажешь о ней, пока оставшиеся в живых перезаряжают оружие?
– Взгляды на самоубийство, как ты знаешь, сильно изменились со времени легализации суицида в цивилизованных странах. Почти нигде уже людей не наказывают после неудачных попыток покончить с собой. А здесь, в Мире Охоты, мы пошли еще дальше. Клоун, поступивший в нашу школу, подписывает обязательство умереть тогда и таким образом, как будет ему предписано продюсером, режиссером или ассистентами режиссера. Неудавшееся самоубийство – это провал, фиаско.
– А как вы добиваетесь, чтобы контракт соблюдался? Допустим, кто-то откажется дать себя убить по указке продюсера, что тогда? Казните его?
– Нет, конечно. Ему ведь как раз и надо, чтобы ответственность за его смерть взял на себя кто-то другой. Наказание для отказчиков у нас очень простое: он должен прилепить себе красный нос, повесить на шею табличку «Трусишка» и жить с этим до конца своих дней. Могу тебя заверить, что это случается редко.
– Понятно почему, Томми. Итак, оставшиеся грабители готовы стрелять, но не делают этого. Они выходят из-за баррикады, становятся в круг. На середину выходит клоун, одетый шталмейстером, в высоком черном цилиндре. Он снимает цилиндр, из него вылетает голубь – это сигнал. И понеслось! Трупы валятся направо-налево! Кровищи-то! Вот это финал! Слышишь, какие аплодисменты? Смотри, а шталмейстер еще жив, хотя был в самой середке! Весь израненный, он встает, кланяется, надевает цилиндр… И у него срывает макушку! Там бомба была! Сначала птичка, потом бомба! Вот это да! Великолепно, Томми. Это ж надо придумать такое!
– Придумать нетрудно, Гордон. Отрепетировать гораздо трудней.

51

Под ареной, в отдельной гримерке со звездочкой на двери, Альбани массировал Гарольду плечи и давал последние наставления.
– Не знаю, какой будет эта дуэль. Старейшины Академии каждый год выдумывают что-то новенькое и выдают результат в последний момент. Поэтому помни, что сказал тебе Чанг, и ожидай неожиданного. Ты в порядке?
– Знаешь, а это весело – охотиться то есть, – сказал Гарольд. – Жаль только, что кого-то убьют. Иначе, наверно, неинтересно было бы, но все равно жалко.
– Если будешь так думать, до вечера не дотянешь.
– Нет, себя я убить не дам.
В другой гримерной, тоже со звездочкой, сидел Лувейн со своим егерем Соузером. Третьим был Джордж Сакс, тренер, нанятый Лувейном специально для этого поединка. Сакс, жирный, глупый и дурно пахнущий, обладал одним бесспорным достоинством: его шурин, Гостилий Вира, был главным оружейником Охотничьих Игр и первым узнавал, какое оружие и снаряжение понадобится для Большой Раздачи в этом году. Гостилий был хороший брат, жалел Петриллу, свою сестру, и безропотно передавал нужную информацию ее мужу Саксу.
– Ну и где же он? – недовольно протянул Лувейн.
– Не знаю, чего он тянет, – сказал Сакс. – В первый раз так опаздывает. Должен был позвонить полчаса назад.
– Лучше ему поторопиться, иначе весь этот хлам не понадобится. – Лувейн показал на два больших мешка, которые они с Соузером протащили на арену, подкупив охранника. – На кой мне это, если я не буду знать, с чем имею дело.
– Все будет хорошо, босс, – пробубнил Соузер. Казалось, что его толстые сальные губы пачкают произносимые им слова, делая их непригодными для дальнейшего употребления.
И тут зазвонил телефон.

52

– А теперь, – сказал Гордон Филакис, – с нами будет Мэл Протт, трехкратный победитель в состязаниях серпоциклов на 1000 кубиков. Рад тебя приветствовать, Мэл.
– А я рад, что сижу здесь, Гордон, – сказал здоровенный Протт с копной белокурых кудряшек. Он, как и Филакис, был в зеленом блейзере с эмблемой Мира Охоты.
– Вижу, загородку уже поставили. Для тех, кто смотрит наше шоу впервые, поясню, что это так назыаемый лабиринт. Он несложен, и проходы в нем достаточно широкие, чтобы мог проехать спортивный автомобиль. Повороты хоть и крутые, но профилированные, и водители могут их взять на хорошей скорости. Может, ты подробнее нам расскажешь о предстоящем состязании, Мэл?
– Все очень просто. В лабиринте одновременно находятся пешеход и водитель. У водителя автомобиль, у пешехода ручные гранаты. Только один из них уйдет или уедет живым.
– У пешехода пять гранат, верно, Мэл?
– Точно. По одной в каждой руке, три на поясе. Бывает, что и в зубах держат, но эксперты думают, что это замедляет реакцию.
– Для новых зрителей добавлю еще, – сказал Филакис, – что в стенках лабиринта местами проделаны отверстия, в которые может протиснуться человек. Это полезно, когда водитель мчится прямиком на тебя.
– Надо также упомянуть, – вставил Протт, – что брошенная граната взрывается через полторы секунды, но нажатием большого пальца интервал можно сократить до половины секунды.
– То есть она взорвется почти мгновенно, да, Мэл?
– Вот-вот. Кидаешь гранату и тут же ныряешь в дырку, пока тебя не разнесло заодно с машиной. Но тут нужен точный расчет.
– Участники уже в лабиринте, – прокомментировал Филакис. – «Порше-1600 нормал», одна из старых моделей, хорошо приспособленных для этого состязания, серебрится на солнце. Сейчас участники, чтобы оживить действие, обстреливают друг друга из целевых пистолетов 22-го калибра. Водитель собирается повернуть, а пешеход ныряет в одно из отверстий, возвращается в лабиринт и оказывается позади сбавившего скорость водителя. Он собирается бросить гранату, но…
– Водитель был готов к этому, – продолжил Протт. – Готовность и предвидение – вот что здесь главное. Водитель дал задний ход, и граната взорвалась в воздухе. Пешеход бежит к другому отверстию и протискивается в него, но его, по-моему, все же задело бампером.
– Он растерян, – снова Филакис. – «Порше» разгоняется снова, пешеход готовит гранату…
– Нет, опоздал, – Протт.
«Порше» снова сдал назад и скрылся за углом. Пока пешеход вертел головой, машина выскочила с другой стороны. Трибуны взревели.
Водитель застал пешехода на прямой, а отверстия поблизости не было. Пеший конвульсивно метнул гранату, но рассчитал плохо: она отскочила от крыши машины и разорвалась позади.
В момент взрыва пешеход уже превратился в красное месиво на радиаторе «Порше». Подоспевшие служители увезли его на тележке. Коридор помыли из шланга и запустили следующую пару.

53

– Итак, лабиринт убрали, – комментировал Филакис, – и мы с вами переходим к соревнованиям мотористов. Посмотрите на эту сверкающую процессию движущегося орудия! Что еще может так осчастливить человека, как персональная боевая машина? Тебе слово, Мэл.
– Практически это давно всем знакомое автодерби, но здесь машины не просто сталкиваются. Каждый бронированный автомобиль снабжен пушкой и прочим тяжелым вооружением, так что это больше похоже на танковое сражение.
– Надо еще сказать, – добавил Филакис, – что все снаряды для этой игры взяты из Охотничьей Академии. Разрыв происходит в двадцати футах от ствола, и ни один осколок зрителей не заденет.
– Что это на крыше у того «Линкольна» – ракетная установка? – спросил Протт.
– Она самая. Самонаводящаяся, самозарядная. А у «Тойоты-спешл» спереди и сзади по пушке.
– Следующим едет Морлан Паук. Мотор у него в две тысячи лошадиных сил, сзади кран с механическим захватом, управляемый компьютером.
– А вот и Эдди Таран. Машина у него в виде динозавра – стегозавра, если не ошибаюсь. Тема динозавров всегда пользовалась популярностью в дизайне боевой техники. Автомобиль полностью бронирован и снабжен перископами. Он выезжает на позицию… сигнал! Состязание началось!
– Эдди Таран времени не теряет. Его мощный магнит захватывает Монстра Максвелла, а сбоку выдвигается циркулярная пила из углеродного сплава, режущая броню, как нож масло. Наконец телескопическая рука помещает в прорезь взрывчатку. Красота, – восхитился Мэл.
– А вот это Келли Скорпион, скоростной и маневренный, как машины старой «Формулы-1». Благодаря низкой посадке его трудно зацепить и попасть в него тоже сложно.
На желтом песке арены кипела битва. Орудия палили, посылая в ясное небо белые облачка. Смазка и кровь пятнали песок, всюду валялись запчасти. Колеса и дверцы слетали, корпуса вдавливались в стенки арены. В строю оставались только двое, Скорпион и Яйцеклад.
– Эти два бойца совершенно разные, – заметил Филакис. – Расскажешь подробнее, Мэл?
– Скорпион, так сказать, – колибри на колесах. Он полноприводной и может поворачивать под самым невероятным углом. Встроенная управляющая программа затрудняет работу вражеского компьютера. Спереди у него пулемет, сзади пушка.
– Яйцеклад создан по совершенно иному принципу, – взял слово Филакис. – Яйцевидный, матово-черный, он покрыт броней толщиной в двадцать четыре единицы. Она увеличивает его вес, но пробить такую можно только прямой наводкой с близкого расстояния. Он совершенно гладкий – стволы и даже антенны из него не торчат. Бой он ведет, закладывая мины у противника на пути.
Скорпион, сверкая золотом, шмыгал вокруг Яйцеклада. Он навел на врага пушку… и в тот же момент взорвался. Его подкинуло в воздух на двадцать футов, усеяв песок шестью крупными кусками и множеством мелких.
– Ну, что вы на это скажете? – воскликнул Филакис. – Похоже, Скорпион недооценил Яйцеклада, собравшись ударить прямой наводкой. Победитель совершает почетный круг. На арене у нас склад металлолома, но какой красивый финал!
– Ага, – поддержал Мэл Протт. – Люблю смотреть, как бьются большие тачки. Ну и пьянка будет вечером в гараже!

54

– Уверен? – спросил Лувейн.
– Я своему шурину верю, – ответил Сакс.
– Черт, вот уж не ожидал. Ничего себе идейка. Есть у нас что-то для такого случая, Соузер?
– Я-то как раз ожидал, – улыбнулся тот, – и уложил все, что надо. – Соузер раскрыл один из мешков. – Давайте скорее, босс, скоро вам выходить.

55

– Дальше у нас серпоциклы – и кто же нам лучше расскажет про них, как не трехкратный победитель этих соревнований.
– С удовольствием, Гордон. Вы все видите, что к ступицам мотоциклов прикреплены длинные острые серпы, как на римских боевых колесницах, а пешие участники вооружены трезубцем и сетью, опять же как римские гладиаторы, у которых мы это и переняли. Вопрос в том, сможет ли пеший свалить мотоциклиста до того, как мотоциклист его искромсает? Я несколько упрощаю, но суть именно в этом.
– Все преимущества, казалось бы, на стороне пешехода, – заметил Филакис. – Главная задача мотоциклиста – держать равновесие; каждый бросок сети, даже не попадающий в цель, его отвлекает, а пеший боец получает шанс проскочить мимо серпов и достать мотоциклиста трезубцем.
– Это верно, Гордон, но мотоциклисты выработали собственную стратегию. Их легкие, но мощные мотоциклы способны на резкую остановку, поворот, крен. Они могут лечь на бок и тут же вернуться в прежнее положение. Могут задним ходом подсечь пешего под коленки.
Иногда байкер даже хватается за сеть, не потеряв равновесия, и тащит пешего вокруг арены, пока не размажет, извините за выражение. Так что у пеших на руках не все козыри.
Соревнование уже началось. Мотоциклы рычали и падали, байкеры запутывались в сетях и бились, стараясь увернуться от удара трезубцем. Падали с криком и пешие, изрезанные серпами. По окровавленному песку катились головы и конечности.
Последние двое выживших, мотоциклист и пеший, были объявлены победителями. Публика к этому времени совершенно изнемогла от эмоций.

56

Далее последовал короткий антракт, чтобы зрители могли подкрепиться и сходить в туалет. Над ареной, на высоте ста футов, тем временем натянули проволоку.
После антракта на нее с двух концов вышли дуэлянты-канатоходцы с рапирами, в атласных трико. Тросы, намотанные на барабан, заканчивались петлей на шее каждого дуэлянта. Трос позволял фехтовальщику свободно двигаться взад-вперед, но был длиной всего пятьдесят футов, и в случае падения у человека ломалась шея.
Состязание было эксцентричным даже для Эсмеральды, и вызваться в нем участвовать мог разве что ненормальный. К счастью для человечества, нельзя выдумать ничего столь нелепого или опасного, чтобы кто-нибудь да не вызвался.
Противники сошлись, соприкоснулись рапирами и начали поединок.
В таком единоборстве движения должны быть скупыми, но точными. Лучше порой пропустить удар, чем отразить его и сверзиться с проволоки.
Левосторонний боец, двукратный победитель прежних Игр Огастин Смайлс из Слота в Северной Дакоте, приближался скользящим шагом, и рапира в его руке трепетала, как змеиный язык. Правый, парижанин Жерар Гато, вышел на канат в первый раз, и никто не знал, на что он способен. Смайлс наступал, Гато пятился, но в какой-то момент отразил выпад противника и нанес ему рубящий, сабельный удар. Это не нарушало правил, но на практике пока не случалось – так ведь и свалиться недолго, слишком силен крутящий момент. Гато презрел эту общеизвестную истину; он не только не пытался погасить колебания проволоки, но раскачал ее еще больше.
Лишь очень немногие в Колизее, в том числе и Филакис, знали, что Гато входит в кружок теоретиков хождения по канату. Эти мыслители, заседая в кафе на рю Сен-Дени, объявили миру, что колебание – всего лишь один из видов стабильности, но поскольку провозгласили они это по-французски, то в Великобритании и Америке никто их не понял. Гато затем и приехал, чтобы доказать свою теорию.
Напрасно Смайлс старался удержать равновесие: стабильности, на которую полагался он, больше не существовало. Молотя руками по воздуху, он упал.
Публика дружно ахнула – и тут же разразилась громким «ура» в адрес Гато: он успел пронзить падающего противника прямо в сердце, подарив ему смерть более благородную, чем повешение.
Однако благородство вышло французу боком. Теперь уже он махал руками, чувствуя, что колебания вышли из-под контроля: проволока под ним напоминала скакалку в руках двух крайне вредных маленьких девочек.
Он упал, но хладнокровия не утратил: бросил рапиру и ухватился обеими руками за петлю на шее, остановив падение. Повисел немного, дрыгая ногами под ободряющие крики толпы, и полез обратно, перебирая руками по шейному тросу. Снова утвердился на проволоке, переждал бурю аплодисментов и прокричал:
– Видите? Все-таки она держится!
На следующий день в газетах развернулась дискуссия на тему, что он этим хотел сказать.
Следующим номером программы были смертельные фрисби. Судья, с головы до ног одетый в доспехи, поднял клетчатый флаг, опустил его, и бой начался.
Края летающих тарелок из легкой стали заточили до бритвенной остроты. Бойцы были без доспехов, в одних спортивных купальниках и кроссовках. Единственным средством защиты служили толстые кожаные перчатки с тремя слоями стальной сетки внутри. Только такой перчаткой можно поймать смертельную фрисби, не покалечив себя.
Дуэлянты успешно применяли прием бумеранга, когда тарелка, не попавшая в цель, возвращается в перчатку владельца. Оба также с большим умением пускали снаряды по земле так, чтобы те в нужный момент взлетали.
Голубовато-серые фрисби мерцали на солнце, жужжали, как сердитые осы, порхали туда-сюда, как летучие мыши на закате.
Результатов пока что не было. Публика затаила дыхание – в тишине слышалось только легкое клацанье, когда кто-то ловил тарелку. Запасные фрисби лежали в кожаных сумках на спине игроков.
Фаворит этого года Оскар Шабо противостоял Мануэлю Эчеверриа, или Маносу, баску из Бильбао. Эчеверриа тренировался втайне, и неизвестно было, что он припас для этого боя.
В начале игры все заметили, что Манос ловит хуже, чем Шабо, и не очень твердо держится на ногах, как будто вчера вечером перебрал (так все и было).
Громадный венгр, почувствовав, что перевес на его стороне, стал наступать. Тарелки его противника летали без всякого толка, как обалдевшие от гербицида скворцы; Манос отступал, отбивая фрисби Оскара кулаками и стараясь не шлепнуться наземь.
Казалось, что бухому баску пришел конец, но болельщики, видевшие Маноса в Европе, толкали локтями своих менее осведомленных соседей и шептали: «Смотри, смотри!»
Шептали они не зря. Несчастный похмельный Манос сделал двойной шаг вбок, достал из сумки две фрисби и метнул их одновременно. Он хорошо владел обеими руками и хорошо отработал на тренировках такой бросок.
Блестящие тарелки обрушились на Шабо с разных сторон под разными углами, с невероятной скоростью полета и вращения почти одновременно, с разницей в ничтожную долю секунды. Волосатый венгр хлопнулся на спину, отгоняя фрисби, как мух, стальными подошвами.
Но даже и в такой позе он умудрился сделать бросок, завоевавший ему приз в прошлом году. Его фрисби со свистом метнулась к трибунам, развернулась и под тупым углом устремилась к Маносу.
Баск, однако, не растерялся. Его тарелка, пущенная левой рукой, столкнулась с вражеской в воздухе, высекая искры, и обе фрисби упали в песок, не причинив никому вреда.
Потом Манос трижды крутнулся на месте, как дискобол, и снова метнул две фрисби одновременно.
Они взмыли вверх и понеслись к Шабо, как шальные локомотивы.
Одну венгр поймал, другая отсекла ему левую руку повыше локтя.
Вопреки этому он приготовился к броску, но тут его настиг новый залп.
Одна фрисби прошла мимо, другая срезала ему макушку чуть выше бровей.
Микрофон, поймавший последний хрип Шабо, усилил его для ликующих зрителей.
Пришло время Большой Раздачи.

57

С арены убрали последние следы бойни, учиненной серпоциклистами.
– А теперь, дамы и господа, – возвестил Филакис, – мы увидим долгожданный поединок, официально открывающий сатурналии. Увидим Большую Раздачу, друзья мои! Знаю, вы все гадали, какую форму она примет в этом году, – не будем же тянуть время. Действуйте, ребята.
Рабочие в белых спортивных костюмах выкатили на арену платформу, огороженную канатами – как боксерский ринг, только больше. По трибунам прокатился разочарованный стон.
– Минутку, минутку, – вмешался Филакис. – Это не то, что вы думаете. По-вашему, нам предстоит обыкновенный гладиаторский бой, как в прошлом году? Вот и нет! На сей раз мы придумали нечто особенное – думаю, скучно не будет. Но сначала позвольте представить вам счастливцев, избранных для Большой Раздачи. Выходите сюда, парни!
Гарольд и Лувейн в черных трико вышли под гром аплодисментов из разных ворот. Четверо секундантов, идущие между ними, несли большой деревянный ящик.
– Вот они, наши участники. Местный житель Лувейн Доубри и недавно прибывший на наши прекрасные берега Гарольд Эрдман. Лишь один из них уйдет с этого ринга живым и станет новым королем сатурналий. Как настроение, парни? Я слышал, ты давно добивался этой чести, Лувейн?
– Возможно, я этого не заслуживаю, но глубоко благодарен за то, что меня допустили, и обещаю сражаться достойно.
– Вот слова истинного охотника! А ты, Гарольд, что скажешь?
– Он все правильно сказал, я поддерживаю. И тоже не подведу.
– Желаю вам обоим удачи. Теперь посмотрим, что у нас за оружие.
Секунданты достали из ящика два блестящих кинжала.
– Это для ближнего боя, – сказал Филакис, – но главное впереди.
Секунданты высоко, чтобы все видели, подняли два боевых топора с двойным лезвием и короткими рукоятками. Камеры сняли оружие крупным планом.
– Красавцы, правда? Скопированы с древних норвежских оригиналов в нашей родной Охотничьей Академии и отточены до такой остроты, о которой древние норвежцы, думаю, и мечтать не могли. Точно такие же топоры будут продаваться у выходов после окончания Игр – но это после, а сейчас наши бойцы выходят на ринг. Как вам это?
Зрители вежливо похлопали.
– Что, не очень? Вы, наверно, думаете: топоры топорами, но чем это лучше подводного сражения на мечах в прошлом году? Так вот: старейшины Охотничьей Академии долго думали и ваших ожиданий не обманули. Показывайте остальное, ребята!
Секунданты, занявшие места вокруг платформы, сдернули с нее брезент, и ринг ослепительно засверкал, отражая солнце.
На трибунах послышался одобрительный ропот.
– Вы спросите, что это за покрытие? Да, друзья, этот материал мы здесь видим разве что в бокалах с напитками. Это лед, дамы и господа – лед, который портативные рефрижераторы под платформой делают супертвердым и суперскользким. Поаплодируем компании «Транс Уорлд Эйрлайнс», доставившей нам это оборудование в кратчайшие сроки из «Ледового мира» в Майами!
Трибуны поаплодировали.
– И, наконец, последнее.
Секунданты снова открыли ящик и достали две пары коньков. Когда публика поняла, что к чему, аплодисменты сделались громче.
– Да, друзья, – подтвердил Филакис, – они наденут коньки и будут биться на топорах! Твое мнение, Мэл?
– Я видел много Раздач, – с конфиденциальной хрипотцой заговорил Протт, – но такого еще не видывал. Предсказываю тебе, что этот бой выведет убойное и развлекательное искусство на новый уровень.
– Я тоже так думаю, Мэл. Как насчет аплодисментов нашим исследователям, которые только им известным способом выведали размер обуви наших бойцов?
Им тоже похлопали.
– На коньках вытиснены ваши имена. Надевайте!

58

Солнце уже закатывалось, вокруг ринга зажглись прожекторы. Рефери жестом пригласил бойцов выйти в центр.
Гарольд скользил осторожно, хотя на коньках стоять ему было, возможно, привычнее, чем Лувейну. Условия боя, учитывая его рост и вес, давали ему определенное преимущество, но у Лувейна, как он подозревал, тоже что-то в рукаве было. Тот нисколько не беспокоился – мало того, ухмылялся – да и на коньках держался неплохо.
Рефери напомнил, что раундов и перерывов не будет. Правил тоже не предусмотрено – легальным считается абсолютно все. Ничья будет объявлена лишь в том случае, если оба участника не смогут продолжать бой из-за тяжелых ранений. Но живым с ринга может выйти только один, поэтому рефери определит победителя, подбросив монету.
Гарольд отъехал к своему табурету, и Альбани помассировал ему шею, как делают с незапамятных времен все тренеры.
– Помни, главное, что у каждого действия есть противодействие. Зря топором не маши.
– Лувейн больно уж уверен в себе, вот что меня беспокоит. И на коньках вполне ничего.
– Он просто блефует, психологически на тебя давит, – сказал Альбани, хотя думал точно так же, как Гарольд. Слава богу, егерю премию выплатят в любом случае. Исход боя ему, конечно, не безразличен, но приходится быть практичным.
– Похоже, он знает что-то, чего мы не знаем, – продолжал Гарольд.
– Если увижу, что он мухлюет, тут же протест заявлю. Будет, возможно, уже поздно, зато мы спасем твою репутацию.
Прозвенел гонг.
– Что бы он там ни замышлял, ты все равно лучше. И победителем будешь ты. Иди и сделай его, малыш!

59

Соузер в своем углу смотрел, как кружат, держась за пределами удара, бойцы. На коньках Лувейн держался нормально – зима, проведенная в Швейцарии, даром не прошла. Гарольд тоже неплох, но не в этом суть.
Дуэли на коньках случались в Мире Охоты и раньше. Соузер предусмотрел такую возможность и подготовил коньки с помощью друга-механика.
К переднему скосу коньков приварены крошечные шипы. Встав на носки и вбив коньки в лед, Лувейн получит отличную опору для решающего удара. У Гарольда против этого ничего нет.
Кроме того, Лувейн хорошо владеет боевым топором – даже представлял свою страну на последней Олимпиаде в этом единоборстве.
Эсмеральда, конечно, совсем маленькая страна, и это еще не значит, что Лувейн достиг чемпионского уровня, но шансов у него все-таки больше, чем у противника. У Гарольда только и есть что удача, которая того и гляди изменит ему.
Бойцы ускорили темп, исполняя на льду смертельное па-де-де под аккомпанемент оркестра, игравшего отрывки из «Лебединого озера». Топоры в их руках ходили вверх-вниз, угрожая нарушить баланс. Первая кровь осталась за Лувейном, нанесшим скользящий удар по левому плечу Гарольда.
Гарольд завертелся волчком и ударил вслепую. Лувейн пригнулся, снова занес топор, отлетел к канатам. Гарольд приближался к нему с топором наготове.
Взволнованный голос Гордона Филакиса перекрывал рев толпы. Зрители вскакивали с мест, и даже карманники забыли о своем бизнесе, захваченные главным зрелищем эсмеральдийского года.
Соузер видел по лицу Лувейна, что тот созрел для смертельного удара. Делая выпады топором, Лувейн оттеснил Гарольда в нейтральный угол, привстал на носки, замахнулся. Такого удара человек на коньках никак не мог избежать.
Гарольд увернулся единственным возможным способом: упал и проехал по льду.
Лувейн пробежал вперед на стальных пуантах и замахнулся опять, собираясь разделать противника на отбивные.
Беспомощно крутящийся на льду Гарольд снова сделал единственно возможную вещь: бросил топор Лувейну под ноги. Лувейн, откочив назад, потерял боевую стойку и не устоял на коньках.
Гарольд остановил вращение, поднялся, снова упал. Без топора он был обречен – оставалось только прикрыть руками голову в ожидании неминуемой смерти.
Но Лувейн тоже лежал, и под ним ширилась лужа крови. Трибуны выли. Гарольд не сразу понял, в чем дело. Оказывается, его топор вонзился в лед одним лезвием, и Лувейн упал на другое, разрубив себе позвоночник.
Гарольд прополз на четвереньках по льду и приподнял поверженного, исполненный жалости.
– Ничего! Все хорошо будет! – прокричал он.
– Вряд ли, – выкашлял Лувейн. – Рана «не так глубока, как колодезь, и не так широка, как церковные ворота. Но и этого хватит…» Шекспировский Меркуцио всегда нравился мне больше, чем этот сопливый Ромео.
– Эх… Жалко, что так случилось. Я даже как-то привязался к тебе.
– И я к тебе. Не стали бы мы друзьями, если б не пытались убить друг дружку – смешно, правда? Ну, прощай, Гарольд. Погоди… еще одно.
– Да?
– Скажи, чтобы похоронили меня под моим индейским именем, Ункопикас. На языке алгонкинов это значит «Тот, кто смеется первым».
– Откуда у тебя индейское имя?
– Не успею уже рассказать, – посетовал Лувейн со слабой улыбкой. Его веки затрепетали и замерли, как усыпленные бабочки.
Гарольд, запрокинув голову, издал вопль горя, гнева и торжества. Люди хлынули на арену и унесли его на плечах, как победителя Большой Раздачи и короля сатурналий.

Человек за бортом

Сюжет и все действующие лица этой книги вымышлены. Сходство с реальными событиями и реальными людьми случайно. 

Глава 1

На безмятежной водной глади они были одни; на сотни километров вокруг не было ни души, только искрился под солнцем океан и колыхались на воде пряди плавучих водорослей.
Палуба дрейфующего двухмачтового кеча. Притаившись, Деннисон не сводил глаз с капитана. Если Деннисон убьет его сейчас, быстро и незаметно для цивилизованного мира, судно капитана, его деньги и даже его имя, означенное в документах, будут принадлежать ему. И когда Деннисон, бродяга, попадет в поле зрения цивилизованного мира в следующий раз, он превратится в капитана Джеймса, героя, овеянного легендами.
Джеймс и не подозревал – да и не мог подозревать, – что в невзрачном, обожженном солнцем, списанном на берег лоботрясе, отрабатывающем свой проезд до Нью-Йорка, скрывается железная хватка и целеустремленность…

* * *

Классическая ситуация – герой и злодей отрезаны от какого-либо вмешательства извне, не подвластные никакому иному закону, кроме Божьего промысла. Итак, ничто не помешает Добру восторжествовать над Злом. Ничто.

1

Только бы запустить мотор! Если бы это ему удалось, он был бы спасен. Это вопрос жизни и смерти. Остальные опасности не в счет. Он должен запустить проклятый мотор, как это ни рискованно!
Деннисон бесшумно спустился вниз по трапу, перешагнув через сломанную третью ступеньку. В трюме было темно, хоть глаз выколи. Он на ощупь отцепил трап, осторожно перенес его и положил на койку. За трапом находился холодный и неподвижный кожух мотора.
Сперва проверить подачу топлива. Долгое время мотор стоял с отключенной подачей горючего. Чтобы запустить двигатель, надо подсоединить заново все составляющие и проверить их в действии.
Итак – подача топлива. Он присел на кожух и нащупал карбюратор. Пальцы сразу нашли бензопровод и, скользнув вдоль него, наткнулись на первый вентиль. Открыл его. Потом Деннисон перегнулся через двигатель и вел рукой вдоль трубки, пока не отыскал второй вентиль, у самого бака. Открыл и этот.
Все идет как надо. Теперь водяной клапан.
Он размещался где-то справа по борту, позади мотора и рядом с водяным насосом. В темноте пальцы Деннисона шарили по внутренности мотора настороженным тарантулом – вниз, по свечам зажигания, по генератору, к маслосборнику. Он потянулся дальше. Его пальцы наткнулись на водяной насос и пробежались по трубке до самого водяного клапана. Деннисон попытался открыть и его.
Заело!
Ощутив нахлынувшую волну паники, он резко дернул маленький железный вентиль. Ни с места. Может, его удастся отвинтить с помощью отвертки, но в этом случае есть риск сорвать резьбу. Сколько протянет мотор без воды?
Тут ему пришло в голову, что, возможно, он просто вращает вентиль не в ту сторону. Деннисон попробовал провернуть кран в другом направлении. Через минуту у него получилось.
Все идет, как надо. Главное – не терять головы.
Какой-то звук?
Всего лишь скрип судна. Успокойся. Запускай мотор.
Он стиснул зубы и постарался припомнить, что следует делать дальше. Аккумулятор, вот что! Деннисон обнаружил его слева и включил. В этот момент его пальцы наткнулись на что-то длинное, с гладкой кожей. Это нечто свисало сверху и на ощупь походило на змею.
Он отшатнулся, крепко приложившись локтем о маховик. Змея?! Черт, откуда на судне могла появиться змея? Мыши, крысы и тараканы на корабле привычное дело, но змея?
Впрочем, чего только не бывает. Он как-то слыхал о мокасиновой змее, которая проскользнула на судно через незарешеченный водозаборник. А что здесь?
Нет, здесь с решеткой все в порядке; он сам проверял. Но змея могла пролезть и по вентиляционным отверстиям!
Деннисон вынул нож и осторожно потыкал им в темноту, туда, где приблизительно находилась гадина. Лезвие коснулось чего-то гладкого, что сразу же скользнуло вбок.
Змея!
Надо уносить ноги.
Но змея находилась на пути к трапу. Он мог бы выбраться через один из люков, но вдруг эта тварь уже подбирается к нему? Нужно посмотреть.
Деннисон вынул из кармана спички и зажег. Вот она, рядом с двигателем! Ее плоская лоснящаяся голова возвышается над черным телом, она готовится к атаке…
Но это была не змея. Всего лишь один из толстых электрокабелей, которые тянулись от аккумулятора к двигателю. Клемма вышла из гнезда. Изогнутый черный кабель был подсоединен лишь к двигателю, а другой его конец висел в воздухе. Должно быть, отсоединился во время одного из разворотов судна.
Деннисон потыкал клеммой в гнездо. Не удержится, слишком свободно – нужен гаечный ключ или плоскогубцы, чтобы закрепить зажим. Но он не знал, где их можно найти. Будет ли мотор работать, если одна из клемм аккумулятора неисправна?
Наверное, нет. Только спокойствие! Плоскогубцы наверняка лежат где-то здесь.
Спичка догорела, и он снова услышал непонятный звук.
«Это всего лишь мое воображение», – сказал он себе, обливаясь потом в темном и душном трюме. В довершение всего, из-за этой несуществующей змеи у него снова разболелась голова. У основания черепа резко запульсировала боль.
Он услышал, как захлопал фал на грот-мачте. Что-то тихо прошуршало по палубе.
Деннисон пошарил вокруг и наткнулся на ручки плоскогубцев. Инструмент заржавел, но его губки все еще могли закрываться и открываться. Деннисон яростно набросился на клемму. Готово!
Над ним поскрипывали блоки и щелкал фал на мачте. Сердито хлопнули паруса, и судно повернулось под внезапно налетевшем порывом ветра. Но мотор уже можно было запускать. Деннисон решил не возиться с трапом, а вскарабкаться на палубу, став на кожух двигателя. Скорее…
Боже, он забыл о заводной ручке!
Он ясно видел ее перед собой – бронзовый рычаг трех футов в длину, двух дюймов в ширину и с полдюйма в диаметре, вставленный в паз, который находится в палубе рубки. Без заводной ручки у него нет ни малейшего шанса запустить уснувший двигатель.
Где может быть эта чертова штуковина? Куда ее засунули? Он пошарил по другую сторону от мотора. Нашел еще одни клещи и здоровую отвертку. Ручки не было.
Где, где, где? Он мысленно перебрал все укромные уголки судна. Ручка может находиться в любом из них. Деннисону ни за что не отыскать ее вовремя. Все пропало.
Отвертка!
Ну, конечно же! Он тупеет на глазах. Большая отвертка так же легко войдет в паз, как бронзовый рычаг. На некоторых судах вообще всегда используют отвертки вместо дорогих бронзовых ручек. Как он мог забыть?
Деннисон подобрал отвертку и выбрался на палубу. Слабый ветер трепал паруса, вполне достаточно, чтобы заставить блоки скрипеть. Истаявшая на четверть луна сияла все еще ярко. В ее холодном свете он оглядел палубу, тень, которую отбрасывала рубка, обошел мачту, обрыскал всю яхту, от бушприта до брашпиля.
Все спокойно. Капитан Джеймс не воспользовался возможностью незаметно проскользнуть обратно на корабль.
Теперь оставалось только завести мотор. Если двигатель заработает, он спасен. Деннисон вошел в рубку и опустился на корточки рядом с приборной доской. Открыл воздушную заслонку и перевел дроссель на одну треть. Вставил отвертку в паз и убедился, что скорость – нейтральная. Что еще, что еще он мог забыть?
Ничего. Мотор должен заработать. Но Деннисон не мог избавиться от мысли о неполадках, которые подстерегают в море: осадок в бензобаке, вода в карбюраторе, севший аккумулятор, изношенные детали… Или более редкие неудачи: сломанный генератор, заклинивший поршень, коррозия реле стартера или водоросли на решетке водозаборника.
Он заставил себя не думать обо всем этом. Проклятый мотор должен завестись!
Деннисон встал и, затаив дыхание, нажал кнопку зажигания.

2

Когда Деннисон разжигал небольшой костерок, он увидел двоих австралийцев, шагающих вверх по склону холма. Вчера вечером, в порту, ему на глаза попался их маленький неуклюжий кеч, над которым развевался флаг Австралии, едва ли не больший, чем все их корыто. Деннисон видел, как эти два здоровяка драили палубу и поднимали желтый карантинный флаг.
Сейчас они поднимались на холм. Того, что повыше, украшала копна выгоревших белокурых волос и густая пшеничная борода. Он смахивал на викинга. Второй был почти шести футов ростом, с песочными волосами, гладко выбритый и походил на защитника футбольной команды какого-нибудь колледжа. На обоих были только шорты и сандалии, и кожа их отливала красноватой бронзой. В плечах косая сажень, грудь колесом, мускулистые предплечья, огромные бицепсы, крепкие икры ног. Животы расчерчены квадратами мышц. Их тела дышали бьющей через край физической силой и здоровьем.
Такое нагромождение мускулов напугало Деннисона, который сам был среднего роста и довольно тощ.
– Ну, че? – произнес бородач тихим и тоненьким голосом, неожиданным у такой громадины. – Харчишься?
– Завтракаю, – ответил Деннисон.
– Тоже дело, – заметил «защитник». – Плоды хлебного дерева, а?
– Да, и авокадо.
– На Маврикии мы только на них и сидели, – пропищал бородач. – Неплохо, особенно если их поджарить.
– И выдавить немного лимона сверху, – добавил его спутник.
– Присоединяйтесь, – сказал Деннисон. – Но глядите в оба, чтобы не прибежал какой-нибудь ублюдок с ружьем. В смысле, землевладелец.
Он говорил сердечным, проникновенным голосом, доверительным тоном, которым всегда обращался к мужчинам типа «шкаф». Австралийцы с благодарностью кивнули. Бородач отложил в сторону старый кливер, который нес в руках.
Деннисон оглядел кусок парусины:
– Похоже, прогнила.
– Это точно, – согласился «полузащитник». – Парень-швед выкинул ее, пока плесень не перекинулась на рундук. А мы с Алексом подобрали.
– Какой с нее толк? – спросил Деннисон. – Она не выдержит первого же ветра.
В его речи начал проскальзывать легкий австралийский акцент.
– Для паруса это ни к черту не годится, – ответил «полузащитник». – Но здесь много бронзовых заклепок, видишь? И крепления из нержавеющей стали. Мы расклепаем их и оставим себе. Потом, когда раздобудем где-нибудь парусины, сделаем кливер.
– Тоже дело, – одобрил Деннисон. – Из Австралии, да?
– Угу.
– Я там бывал. Сидней. Порт Морсби.
– Да ну? – удивился бородатый Алекс. – А мы оба жили на двести миль к югу от Виндема. А в Сиднее были только раз, верно, Том?
– Чертовски шумный город, – ответил Том.
– И дорогой. Мы с детства работали на овцефермах. Знаешь, эти поганые овцы до сих пор сидят у меня в печенках!
– Эт-точно, – поддакнул Том. – Потому мы и решили уехать – посмотреть мир, пока не обзавелись своим хозяйством и не вросли в землю. Денег у нас было немного, вот Алекс и построил лодку.
Алекс вспыхнул до корней бороды.
– Мы строили вместе, Том.
– Ну, может, я как-то и пригодился при сборке и обшивке досками, – сказал Том. – Но это ты продумывал всю конструкцию и сверлил пазы.
«Чрезвычайно скромные молодые люди», – с удивлением отметил про себя Деннисон. С таким ростом и такими мышцами уж он-то бы не слишком скромничал.
– И как поживает ваше судно? – спросил Деннисон.
– Неплохо, – ответил Том. – У меня не было никаких чертежей, так что я постарался, насколько смог, сделать ее похожей на люггер, как бывает у ловцов жемчуга. Да только, видно, малость сплоховал с обводкой – наша малютка что-то сильно заваливается на подветренный борт, и за ней нужен глаз да глаз. Придется, наверно, удлинить киль – это должно поправить дело.
Том помолчал, потом продолжил:
– Мы сделали долгий переход на Маврикий, постояли на Реюньоне и двинули прямиком на Дурбан. Хотели зайти на Мадагаскар, да деньги все вышли.
– Южноафриканцы – замечательные парни, – вставил Алекс. – Не взяли с нас ни цента. Кормили и одевали за спасибо. В местном порту мало того что не взяли с нас за стоянку, так еще и перекрасили наш «Муссон» за бесплатно. А яхт-клуб поставил нам новые паруса. Наши порвало в клочья к югу от Мадагаскара.
– Мы даже думали, не остаться ли в Дурбане, – заметил Том.
– Но не остались, – продолжал Алекс. – Мы собирались обойти вокруг всего земного шара, а потому отправились дальше, вокруг мыса Доброй Надежды. И на север, вдоль западного побережья Африки. Скука смертная, скажу я вам. Потом пришли на острова Зеленого Мыса.
– А там цены просто дикие, – сказал Том. – Думали отправиться в Англию. Даже нашли пассажирку, готовую заплатить, да она передумала. Тогда мы пересекли Атлантику и пришвартовались здесь. Можно еще один хлебный плод?
Какое-то время все молчали, сосредоточенно уминая хлебные плоды и авокадо. Наконец Том проронил:
– Порт Морсби?
– Да, в сорок восьмом, – ответил Деннисон с нарочитой небрежностью. – Жара, духота… Гадкое место. Мне его хватило под самую завязку, – добавил он с новоприобретенным австралийским акцентом.
Австралийцы кивнули. Они прикончили завтрак и встали.
– Нам пора двигать, – сказал Алекс. – Попробуем подработать, перехватить хотя бы пару-тройку долларов.
– Пустая затея, – отозвался Деннисон. – Поверьте, я уже пытался.
– Знаю, – весело ответил Том. – Но мы все-таки попробуем, заодно посмотрим город. А потом пойдем ловить рыбу. А ты как?
Деннисон пожал плечами.
– А я хотел бы убраться подальше с этого поганого острова.
– Я слышал, один американец купил сегодня кеч, – сказал Том. – На пятьдесят футов, тот, что был пришвартован у главного причала. По-моему, ищет напарника. Он идет в Нью-Йорк.
– Нью-Йорк! – воскликнул Деннисон. – Мой родной город!
– Я слышал, он собирается запастись там оборудованием, – добавил Алекс, – а потом пошарить по Карибскому морю, поискать затонувшие корабли.
– Может, поговоришь с ним? – спросил Том. – Капитан Джеймс. Говорят, старый морской волчара. Наверное, интересно с ним поплавать.
– Может, и поговорю.
– Да, кстати. Мы сегодня устраиваем пирушку. Двое хороших ребят угощают. Обещались выставить по паре бутылочек. Бросай все и приходи.
– Приду, – сказал Деннисон.
– Джеймс наверняка там будет. И почти все ребята из порта. Как солнце сядет, так и начнут.
– Я приду, – кивнул Деннисон. – Удачи!
Он смотрел, как австралийцы спускаются с холма. Их голые плечи отливали на солнце яркой бронзой.
Вот бы ему быть таким!
Деннисон вздохнул и вытер рот лохмотьями, в которые превратилась его рубашка. Нью-Йорк…
Там живет его сестра. У нее можно будет занять денег, немного, но для начала достаточно. Она бы ни за что не стала пересылать их почтой, но личная встреча – это совсем другое. Ну конечно, она ему не откажет. Как только денежки окажутся у него в кармане, он тотчас же отправится на Сити-Айленд и отыщет яхту, направляющуюся на юг. А может, вернется обратно с Джеймсом.
Опять же, когда он возвратится сюда с деньгами, все будет совсем по-другому. Может, он примкнет к капитану Джеймсу и они вместе будут искать эти затонувшие корабли. А нет – так можно еще устроиться на грузовую шхуну, или в школу катания на водных лыжах, или на какую-нибудь прогулочную яхту, из тех, на которых развлекаются туристы, или, в конце концов, можно заняться поиском затонувших кораблей самолично. Карибское море таит массу нераскрытых возможностей!
Он повидается с капитаном Джеймсом и подпишется на этот рейс до Нью-Йорка. Удача наконец повернулась к нему лицом. Несомненно! После долгих и скучных месяцев дела начинают идти в гору. «Только так теперь все и будет», – пообещал себе Деннисон.
Он поднялся, заправил рубашку поглубже в штаны и решил пройтись по городу. Солнце сядет часа через четыре, не раньше. Возможно, за это время что-нибудь подвернется – чисто на случай, если Джеймс ему откажет. Кроме того, слепо полагаться на везение с путешествием в Нью-Йорк неразумно. Может, найдется что и получше. Раз уж удача тебе улыбнулась, значит, она подбросит с дюжину вариантов, чтобы ты мог все тщательно взвесить и выбрать наиболее подходящий. Счастливый случай широко распахнул свои двери, и вот ты снова чувствуешь себя человеком, а не кучкой дерьма на фоне тропического пейзажа.
Он спускался по круто сбегавшей вниз пыльной дороге к Шарлотте-Амалии, мимо пользующихся дурной славой хижин аборигенов, мимо больших винных магазинов, ювелирных и посудных лавок, направляясь к магазину скобяных товаров Хейкклы.
В лавке царили прохлада и полумрак. Хейккла был занят тем, что завязывал узлом конец шнура, свисавшего из-под колокольчика. Он часто сооружал живописные узлы для домохозяев, которые сами были не в состоянии толком завязать узел. Когда Деннисон вошел, тощий лысый Хейккла поднял голову и глубоко вздохнул.
– У меня ничего для тебя нет, – быстро произнес он. – Я же сказал: милостыню не подаю.
– А я и не прошу, – бодро проронил Деннисон.
– Почему бы тебе не убраться с Сент-Томаса?
– Скажи, как.
– Я кое-что нашел, – ответил Хейккла. – На один небольшой сухогруз нужен помощник, чтоб разбирался в навигации. Помощник капитана, заметь, Деннисон! Они везут в Ливардс цемент и какие-то железки.
– И что, я, наверное, буду единственным белым на борту? – бросил Деннисон.
Хейккла передернул плечами.
– Ну и что? Я думал, тебе главное – выбраться с Сент-Томаса?
– Так-то оно так. Но не затем, чтобы застрять на Санта-Крусе или Антигуа. Как называется это корыто?
– «Люси Белл». Стоит сейчас у городской пристани.
– Это вариант, – сказал Деннисон, который теперь нисколько не сомневался, что фортуна повернулась к нему лицом. – Я подумаю. Но мне подвернулось кое-что получше.
– И что же?
– Рейс в Нью-Йорк. Там я смогу разжиться деньжатами. У меня в Нью-Йорке друзья. С кем ты будешь играть в шахматы, когда я уеду, старый ворчун?
– Да, тут, на острове, мало кто умеет играть в шахматы, – согласился Хейккла. – Но Нью-Йорк… Уже октябрь, Деннисон. Ты попадешь туда к зиме. Я слышал, там чертовски холодно.
– И что с того?
– Может, лучше наймешься помощником капитана на «Люси Белл»? Ты ведь долго жил в тропиках. Зачем тебе торчать зимой в Нью-Йорке?
– Да мне и самому не очень-то хочется. Но там я смогу занять денег.
– Ну-у, – с сомнением в голосе протянул Хейккла, – если ты точно уверен, что сможешь разжиться деньгами…
– Конечно, смогу! Только потому я туда и собираюсь.
– Значит, ты точно уезжаешь?
– Точнее некуда.
Хейккла помолчал, оглядывая свою сумрачную лавку.
– Ты опять на мели?
– Аг-ха, – ответил Деннисон с легким финским акцентом.
– Вот, возьми. – Хейккла протянул ему замусоленный доллар. – Мне будет не хватать шахмат.
– Мне тоже, – сказал Деннисон. – Спасибо. Если я передумаю насчет «Люси Белл», я дам тебе знать. Когда они отплывают?
– Через пару дней, а то и через неделю.
– Я заскочу к тебе. Спасибочки!
Выйдя на улицу, Деннисон сделал вывод, что он прекрасно умеет вымогать деньги. Но, с другой стороны, эти финны такие сентиментальные!
Теперь перед ним открылись целых две возможности удрать с Сент-Томаса. Кто скажет, что ему не везет? Помощник капитана на «Люси Белл»! Два, целых два способа. Может, появится и третий? И у него есть доллар – хватит на обед с мясом. А вечером его ждет попойка! Насколько он знает австралийцев, вечеринка должна быть буйной и веселой.
Жизнь определенно становилась светлее.

3

Подойдя к яхт-клубу, Деннисон увидел яхты из разных уголков земного шара – одни были пришвартованы у пристани, другие стояли в заливе на якоре. Сезон штормов закончился, и корабли теперь заходили в гавань каждую неделю. Сент-Томас пользовался большой популярностью у путешественников.
Они приплывали со всех концов земли – из Бостона и Нью-Йорка, огибая с юга течение Гольфстрим или лавируя меж Багамскими островами, через Кубу, Гаити и Пуэрто-Рико. Идя из Европы, многие капитаны предпочитали надежный и выверенный путь через Канары и Карибское море. Некоторые суда устремлялись дальше на юг на крыльях пассатов, к Тринидаду или Барбадосу, а затем поворачивали на север, держа курс на цепочку Малых Антильских островов. Другие шли прямиком через Северную Атлантику, как сделали Гербольт или Бартон. И немногие смельчаки отваживались выбрать более короткий и опасный путь через Гренландию и Ньюфаундленд.
И, откуда и куда бы ни направлялись все эти суда, они находили пристанище в гостеприимном порту острова Сент-Томас.
Хотя Деннисон знал технические характеристики и внешний вид каждого судна в порту, ему не довелось побывать на борту ни одного из них. Самое главное различие между богатыми и бедными заключалось в том, есть ли у тебя яхта. Если нет – тут ничего не попишешь, и только случай может привести тебя на борт чьего-то предела мечтаний. Но если у тебя есть яхта – пусть хоть дырявая маленькая двадцатифутовая посудина, – тогда ты становишься в один ряд с любым киноактером на стофутовой шхуне или с удалившимся от дел промышленным магнатом на прогулочной парусной громадине с мотором. А на самом деле даже круче.
Деннисон знал толк в яхтах и любил их. Он вырос в Амитивилле, на южном берегу Лонг-Айленда, и его первым кораблем был маленький ялик с парусом. Потом он пересел в одномачтовый шлюп. Когда он учился в университете и еще были живы его родители, у Деннисона появился небольшой прогулочный парусник. Дважды он участвовал в Бермудской регате; а однажды, как раз перед призывом в армию, его наняли перегнать вдоль побережья небольшую яхту – от Тандерболта, штат Джорджия, до Форт-Лаудердейла во Флориде.
Вот это было путешествие! Как если бы у него завелась своя яхта. Честно говоря, он представлял, что это и есть его собственная яхта. Как самый настоящий владелец судна, он встречался с другими владельцами в портах по пути следования. Он перебрасывался с ними шуточками на причалах, а однажды его даже пригласили пропустить рюмочку на борт шикарного парусника.
Это путешествие стало для Деннисона настоящим открытием. Когда у тебя есть яхта – это значит, что у тебя есть и дом, и определенное положение в обществе, и профессия. Ты сразу же начинаешь чувствовать себя настоящим мужчиной, одним из элитного братства яхтсменов. А без яхты ты – никто.
После Кореи Деннисон не раз пытался приобрести яхту, но время было упущено, и ему все никак не везло.
Он знал все о каждом судне в порту, потому что в таком маленьком городишке, как Сент-Томас, только и разговоров было что о яхтах да о морских бродягах. Стоя на пирсе, Деннисон смотрел на новенькую шведскую тридцатифутовую яхту, на которой пришли двое парней из Гетеборга. Один сейчас валялся в местной больничке с пищевым отравлением, а второй, оказавшись без гроша в кармане, из кожи вон лез, чтобы повыгоднее загнать кому-нибудь их посудину. Рядом со шведской яхтой стояла на якоре увеличенная копия знаменитой «Капли» Джошуа Слокума. Эта красавица принадлежала отошедшему от дел владельцу заводов по производству электроприборов, который путешествовал с супругой и каким-то другом семьи. Неподалеку, почти у самого главного причала, болтался старенький шлюп. Парень по имени Тони Эндрюс вместе с двумя приятелями пригнал этот шлюп из Нью-Бедфорда. В Сент-Томасе его приятели решили, что по горло сыты морскими приключениями, которых им хватит теперь до конца жизни, и сошли на берег. Тони собирался идти дальше один, хотя с огромным парусом управиться в одиночку будет, наверно, трудновато. Дальше виднелся маленький двадцатишестифутовый шлюп из Англии, на котором прибыл невозмутимый бородач с симпатичной молодой женой. У самого конца причала болтался заброшенный одномачтовый тендер. Его владелец собирался когда-то на Таити, но вот уже три года торчит в Сент-Томасе, без конца копаясь в своем моторе и починяя генератор. Видно, не очень-то он и торопится на свой Таити. На ялике испанской постройки, пришвартованном у северного дока, жил американский писатель – тощий, самоуверенный и вечно чем-то недовольный. Он писал рассказы, настрочил их уже целую кучу, и каждый день ездил на велосипеде на почту в Сент-Томас, проверяя, не прислали ли ему гонорар. Когда же вместо гонораров издатели присылали обратно его творения – а так оно обычно и бывало, – этот зануда, и в хорошие дни угрюмый и мрачный, становился чернее тучи. У него не было никаких явных источников дохода – но, как ни странно, особых денежных затруднений тоже.
Накануне из Аргентины прибыла большая гоночная яхта. Бригантина, зафрахтованная в Антигуа, заканчивала погрузку баков с водой, готовясь отплыть на рассвете. Рядом виднелся старый сухогруз капитана Финнерти из Сен-Мартена.
Судя по небольшой толпе на борту австралийского кеча, вечеринка уже началась. Писатель-американец перевез Деннисона туда в надувной резиновой лодке.
Пирушка началась довольно прилично. Двое здоровяков-австралийцев вежливо развлекали гостей разговорами. Подавали ром местного разлива, который прикупили более денежные моряки. Короткие тропические сумерки быстро сменились ночным мраком.
– А где капитан Джеймс? – спросил Алекс. – Что-то не видно его кеча.
– Он стоит у городской пристани, по ту сторону острова, – пояснил Финнерти. – Грузит снарягу. Сказал, что может не успеть на вечеринку.
– Я так надеялся, что он придет, – сказал Алекс. – Тут один парень хочет идти с ним в Нью-Йорк.
Старый Финнерти поскреб седую бороду и повернул кирпично-красное от загара лицо к Деннисону.
– Вообще-то, – сказал он, – ходить с кэпом Джеймсом тяжело, но здорово. Он настоящий рабовладелец, спустит три шкуры с любого, но и себя тоже не жалеет. Зато ты будешь плавать с настоящим моряком и отличным человеком.
– Да, я слышал, – сказал Деннисон, хотя как раз о Джеймсе он ничего не слыхал. – Вы его давно знаете?
– Давно, – кивнул Финнерти. – Мы с Джеймсом ходили вместе на трехмачтовой «Звезде Океана», которая в конце концов пошла ко дну неподалеку от мыса Горн. Наверное, вы много слышали о Джеймсе?
Финнерти окинул взглядом каюту.
– Нет? Ну, он мало ходил по Карибскому морю. Зато собаку съел на морских путях возле берегов Африки, Индонезии и Китая. Ах да, еще Южной Америки и туземных островов Тихого океана. Наш капитан настоящий джентльмен удачи. Из старого поколения, последний флибустьер Божьей милостью!
– Не уверен, что морские разбойники уходят в прошлое, – заметил, ухмыльнувшись, писатель. – Я думаю, что определение «джентльмены удачи» можно применить ко многим, собравшимся здесь.
– Я имел в виду нечто другое, – откликнулся Финнерти. – Действительно, мы водим наши яхты по морю, и иногда это – опасное занятие. Некоторые из нас покоряли горные вершины, или охотились на тигров, или дрались на войне. Все это чертовски опасно, я не спорю. Но нам далеко до настоящих джентльменов удачи так же, как до капитана Джеймса.
– Отчего же? – поинтересовался писатель.
– Потому что он слеплен из другого теста.
– Боюсь, что не понимаю вас.
Финнерти тряхнул головой.
– Не знаю, как вам и объяснить. Джеймс всегда ходил по лезвию ножа, если вы улавливаете суть этого выражения… Понимаете, Джеймс сражался почти во всех войнах, которые прогремели за последние тридцать лет. Он мыл золото в Новой Гвинее, водил торговую шхуну на Гебридских островах, пахал с рабами в Сенегале…
– Да таких любителей приключений полным-полно, – прервал его писатель. – Не волнуйтесь, старое поколение и не думает отмирать. Более того, к ним присоединяется все больше молодежи. Все они неизменно притаскивают домой кипу снимков с голыми дикарями и горными склонами, а потом строчат статьи в «Тру» и «Нэшинел Джеографик». Их квартиры забиты вонючими шкурами разных зверюг, высушенными человеческими головами, дротиками, ножами, тыквенными бутылями…
– Джеймс не из их числа, – возразил Финнерти. – Те парни, о которых вы толкуете, не имеют ничего общего с джентльменами удачи. Они – простые собиратели сувениров. И никогда не забудут подстраховаться, на всякий случай, для пущей безопасности.
– А Джеймс?
– Он никогда не думал о своей шкуре. Такие, как он, себя не берегут. И обычно умирают молодыми.
– Тогда почему Джеймс до сих пор жив? – съязвил писатель.
– А вы не торопите, – отрезал Финнерти. – Он слишком крепкий, чтобы смерть могла ухватить его голыми руками.
– Искатели славы все крепкие, – заметил писатель.
– Вы ни черта не понимаете! – проронил Финнерти с отвращением. – Джеймс в гробу видел вашу славу. Он идет на риск потому, что так устроен. И только. Он не считает себя ни искателем приключений, ни исследователем, ни джентльменом удачи. Ничего подобного. Он вообще не думает о себе! Он делает свое дело, потому что такой уж он есть. Улавливаете?
Писатель пожал плечами.
– Каждый представляет себя в этаком идеализированном виде. Это вполне по-человечески. И Джеймс не избежал общей участи. Наверняка он много о себе воображает.
– Сразу видно, что вы ничего не смыслите в людях, – пробурчал Финнерти. – Неудивительно, что ваши рассказы никто не покупает!
Собеседники сверлили друг друга взглядами. Тони Эндрюс поспешно вмешался в разговор:
– Джеймс кажется отличным парнем. Эй, – обратился он к Деннисону, – если ты хочешь выйти в море, почему бы тебе не пойти со мной? Мои приятели откололись, и я не откажусь от помощи. У тебя как с финансами?
– Никак, – ответил Деннисон.
– У меня так же, – беспечно сообщил Тони. – Но на шлюпе есть запас консервов на пару недель и целая груда разных причиндалов для рыбной ловли. Слушай, я собираюсь идти до Никарагуа. Они там строят большую дамбу. Мы можем подработать на строительстве, запастись продуктами и двинуть дальше.
Финнерти покачал головой, глядя на Деннисона.
– Нельзя упускать шанс поплавать с кэпом Джеймсом. Конечно, если он тебя возьмет. Черт побери, это так же здорово, как плавать вместе со Слокумом. За три недели ты узнаешь о жизни и смерти больше, чем за три года поисков приключений на свою задницу.
Писатель ухмыльнулся, но воздержался от комментариев.
– Спасибо за предложение, – поблагодарил Деннисон, обращаясь к Тони. – Ценю твое доверие. Я подумаю. Но, видишь ли, кэп Джеймс идет в Нью-Йорк, а у меня там есть одна заначка. Правда, если ты собираешься идти на север…
– Не дальше Майами, – сказал Тони. – Дружище, в Нью-Йорке скоро зима! Там же холодина зверская!
– Знаю, – ответил Деннисон. – Я постараюсь убраться оттуда сразу же, как только получу деньги.
– Ну, ты еще подумай, – попросил Тони. – Мое предложение остается в силе.
Деннисон кивнул. Три! Три шанса, три пути – выбирай любой! Фортуна распахнула перед ним двери в будущее так широко, что они едва не слетали с петель. Он волен плыть на юг с «Люси Белл», на запад вместе с Тони или на север, на пару со знаменитым капитаном Джеймсом. Удача надежно пришвартовалась к нему, он свободен как птица, вся жизнь впереди!
Бутылки с ромом продолжали обходить каюту по кругу, и вечеринка превращалась в шумную попойку. Мнения начали провозглашаться более категорично, неубедительные аргументы отметались с ходу. Жена англичанина принялась откровенно строить глазки Алексу, прямо под носом своего бородатого муженька. Алекс откликнулся с грубоватой и неуклюжей галантностью, но было заметно, что он сбит с толку таким поворотом событий и не знает, что предпринять. Рыдал аккордеон, под потолком раскачивалась керосиновая лампа, бросая желтый отсвет и черные тени на лица присутствовавших.
Основательно поднабравшийся Деннисон обнаглел. Он шумно рассказывал англичанину с замороженной физиономией, что такое архипелаг Туамото.
– Дыра страшная! Атоллы, подводные рифы, все острова похожи друг на друга как две капли воды. Течений на карте и в помине нет. Какое там плаванье, о чем вы говорите! Эти проклятые течения угробят тебя, и глазом моргнуть не успеешь. Там чуть не остался «Чарльз Морган»!
– Осмелюсь заметить, там нужно быть осторожным, – сказал англичанин.
Друзья-австралийцы задумали бороться. Они кружили и топтались на скользкой крыше каюты, стараясь обхватить друг друга. Наконец Том сгреб Алекса и швырнул его через мостик прямо в каюту. Казалось, тот должен был переломать себе все кости, но он тут же вскочил, засмеялся и, схватив Тома за шею и ногу, бросил его чуть ли не на середину судна. Том угодил на ванты, которые провисли под его тяжестью. Кеч закачался. Гости столпились за спасательными тросами, чтобы австралийцам было где разгуляться. Том вскочил на ноги, похожий на огромного ухмыляющегося кота, и двинулся к Алексу.
Деннисон повидал много драк, но подобного видеть еще не приходилось. Эти молодые великаны швыряли друг друга с такой силой, что неизбежно должны были посворачивать себе шеи. Но их спасало то ли опьянение, то ли здоровые могучие тела, то ли долгие тренировки на этом поприще. Австралийцы падали на палубу, перепрыгивали через канаты, швыряли друг друга на ванты и мачты и неизменно поднимались на ноги, снова бросаясь в атаку.
«С ума сойти, – подумал Деннисон. – А ведь они даже не разозлились! Дерутся себе, как два ленивых тигра, без капли злости. Подобные приемчики запросто могут угробить обычного человека, а они даже не разошлись как следует!»
Это кровожадное сражение, с шутками и прибаутками, с безумными захватами, без видимого вреда для драчунов и без малейшей примеси гнева, сбило Деннисона с толку. Ничего подобного в своей жизни он еще не видел.
Наконец Том ухватил Алекса за бороду, сбил его с ног и перевалил за борт. Гости ринулись посмотреть, что стало с побежденным, от чего яхта сильно раскачалась. Секунды шли одна за другой, а он не показывался.
– Как ты думаешь, с ним все в порядке? – забеспокоился Деннисон.
– Он плавает, как акула, – отмахнулся Том. – Его хоть топором бей, все нипочем!
Но время шло, а Алекса все не было. Французский моряк забормотал что-то насчет барракуды, а швед грустно покачал головой, видимо, припомнив похожий случай, когда кто-то упал за борт и утонул. Алекс не появлялся.
Том перегнулся через борт, готовясь нырнуть. Неожиданно в фонтане брызг из-под воды вырвался Алекс, схватил Тома за шею и увлек за собой. Все гости пришли в восторг.
Так закончилась битва гигантов. Австралийцы вскарабкались на палубу, протрезвевшие и освеженные. Старый Финнерти, совсем уже прикорнувший в каюте, приподнял голову и спросил, что там стряслось.
Деннисон все никак не мог осмыслить увиденное. Эти двое великолепных полуголых героев, кровь с молоком, бросали друг друга по всей палубе, не боясь причинить вред, совсем как дети…
Точно, как дети! Но как веселились эти дети с телами взрослых мужчин и собственной яхтой в качестве игрушки! Они в шутку воспринимали игры, в которые взрослые играли всерьез. Как, должно быть, здорово быть таким ребенком!
Вечеринка подходила к концу. Писатель уже смылся, потому Деннисон вернулся на берег вместе с четой англичан. Когда угар пирушки развеялся, они тут же вспомнили, кто они и кто такой Деннисон. Он почти кожей ощущал их неодобрение.
– Да, хороший вечер, – сказал Деннисон, когда они пристали у пирса.
– Гм-м, – отозвался англичанин. Его жена вообще не удостоила его ответа.
– Ну, пока! – добавил Деннисон и быстро зашагал по причалу. Его разбирала злость. Они презирают его? Ха, да этот долбаный англичанишка едва ли когда-нибудь держал в руках больше, чем сто долларов! Все, что у него есть, – эта посудина. А его жена спит с каждым, кто состроит ей глазки!
Деннисон шагал по дороге, ведущей к Бич-Ков, расшвыривая ногами прибрежную гальку. «Нет, в самом деле, – думал он, – пора что-то предпринять. Я тут всем до того намозолил глаза, что со мной никто и разговаривать не желает. Разве что такая пацанва, как эти австралийцы. Теперь удача улыбнулась мне, и я своего не упущу. Владеть собственностью – вот что ценится в этом поганом, богом забытом мире!»
Он сбился с быстрого шага, и слезы навернулись ему на глаза. Пришла пора честной самооценки.
«Боже мой, я ведь не хуже всех остальных! У меня даже образование лучше, чем у многих из них. Загвоздка в том, что у меня шило в заднице. Я никогда не гнался за вещами и деньгами. У меня бы все это было, если бы я поставил себе целью нагрести побольше и удрать подальше! Вот как тогда, в Шанхае… Конечно! Или в тот раз, в Малакке? Черт возьми!
За то, что ты – просто хороший парень, никто тебе денег не отвалит. Люди привыкли судить ближних по размеру бумажника и шмоткам, им глубоко плевать, что там у тебя внутри.
Я слишком долго был хорошим парнем. Двенадцать лет я строил из себя славного и доброго бродягу. Но я заставлю их считаться с собой, черт возьми!
Я многое видел в жизни, если не вообще все.
Помотался по всему миру. Многие ли могут этим похвастаться?
Три года в универе. Диплом бакалавра.
Прошел войну. Немногие видели то, что видел я.
Я прочел много книг, чертову прорву разных книг – трудных и полегче. И, между прочим, не только по программе. Я вам не какой-нибудь необразованный ублюдок.
Я был капитаном сухогруза и рабочим на лесопилке. Я пережил любовные и военные баталии. Я плаваю как рыба. Я запросто могу превратить человека в отбивную и хорошо управляюсь с ножом».
Деннисон достал свой складной нож с костяной рукоятью, внимательно оглядел его и спрятал обратно. Снова побрел вперед по темной дороге.
«Я бродил по миру, как восточный дервиш, потому что мне всегда претила мысль о тихой жизни в маленьком домике, вместе с милой женушкой, о тихой и незаметной работе. Я всегда стремился познать мир и себя; я сделал все, что мог.
Но теперь мне все это смертельно надоело. Да, я помню, что уже не раз это говорил. Но сейчас я действительно так думаю. Теперь я хочу что-нибудь сделать, кем-нибудь стать, обзавестись чем-нибудь. Мне это необходимо, и я добьюсь всего! И не такое приходилось совершать.
Я доберусь до Нью-Йорка и займу денег. Открою там свой бизнес. В бизнесе я соображаю, у меня получится.
Главное – не забыть об этом, – твердил себе Деннисон. – Главное – не забыть! Как на меня смотрят все эти пижоны! Я это запомню!»
Впереди он увидел смутный контур приближающегося человека. Когда он подошел поближе, Деннисон разглядел его. Здоровенный негр в лохмотьях, абсолютно пьяный. Его шатало туда-сюда по дороге.
С такими нужен глаз да глаз…
Негр подрулил к Деннисону и загородил путь.
– Эй! – начал он.
– С дороги, приятель, – очень спокойно произнес Деннисон, достав нож и раскрыв его за спиной.
– Пжалста, дайте мне… – Негр протянул обе руки, сложив ладони горсточкой. Взгляд не фокусируется. Пьян в дымину.
– Мистр… пжалста, дайте мне… мне…
«Обнаглел, блин! Черт возьми, я сейчас покажу ему, на кого он нарвался!»
Деннисон выставил перед собой открытый нож, ладонь охватывет рукоятку, указательный палец – на безопасной стороне клинка. Он принял боевую стойку, с ножом наперевес, готовый полоснуть или пырнуть. Он слегка повернул нож так, чтобы негр увидел блеснувшее в лунном свете изогнутое лезвие.
– Нет, мистр…
Совсем как в ту ночь, с Эррерой. Но про Эрреру лучше забыть. Про Джейни и про все остальное тоже. Настал час доказать свою способность на решительный поступок, отплатить за все былые обиды и заглушить сомнения, раз и навсегда.
– Мистер!
Негр попятился. Деннисон двинулся на него мягким кошачьим шагом, поводя ножом вправо-влево, словно змея, готовящаяся ужалить.
«Потому что меня ничто не может остановить! Я – человек действия, и плевать я хотел на все на свете. Какого черта?! Полоснуть по этой черной жирной шее, выпустить ему кровь, пнуть эту тушу в дорожную пыль…
Человек, способный на убийство, – способен на все!»
Негр споткнулся, едва не упав, затем замер. Его вытаращенные глаза поблескивали в лунном свете, голова запрокинулась, открывая доступ к беззащитному горлу.
Пальцы Деннисона побелели на рукоятке ножа. «Давай, – подзуживал он себя, – врежь ему, покажи, чего ты стоишь, докажи, что ты способен на все!»
Но время было упущено. Всего мгновение назад запах крови буквально носился в воздухе, он даже чувствовал его. Но время было упущено, минута, пока его нож бездействовал, – и что-то изменилось. Что-то произошло, втиснулось между двумя мгновениями и двумя напряженно застывшими фигурами на дороге, и запах крови улетучился.
Ничего себе приключеньице! Деннисон внезапно ощутил, насколько он пьян и как нелепо выглядит с ножом в руках перед человеком, который уже начал приходить в себя.
– Иди-ка ты отсюда подальше, – буркнул Деннисон и быстро прошагал мимо негра. Тот какую-то минуту пялился ему вслед, потом пожал плечами, хихикнул и шатаясь побрел своим путем.
«Каким идиотом я был бы, – убеждал себя Деннисон. – Ну, сделал бы я его, и что? Это ничего бы не доказало».
Он взобрался на небольшой холм посреди сада, где утром завтракал вместе с австралийцами. Прилег под деревом и принялся размышлять о прошедшем дне, о вечере, о пьянке, хихикающем негре и об открывшихся перед ним перспективах.
«Мой бог, ну и нажрался же я! Остается надеяться, что к завтрашнему утру я просплюсь. Главное не забыть, что завтра мне нужно поговорить с Джеймсом. От его решения зависит все.
Если бы я захотел, я бы спокойно пришиб этого черномазого. Раз плюнуть! Меня голыми руками не возьмешь! Посмотрите мое личное дело и убедитесь. Вот, например, в Корее, когда…»

4

Я смотрел, как ко мне подходит этот здоровяк Эррера, с ухмылкой на пьяной толстой роже, и знал, что ничего хорошего это не сулит, а может, что и похуже. Правую руку он не вынимал из кармана. В этом кармане он обычно держал нож. Ему хотелось подраться, и на этот раз козлом отпущения он выбрал меня.
Стычка между мной и сержантом Эррерой назревала давно. Этот головорез и забияка был поваром и любимцем команды. С тех самых пор, как меня перевели из Северной роты в Сеул, в роту «Лисы», он все присматривался ко мне, сбитый с толку, принюхивался, пытаясь решить, кто я такой – рыба, птица или отборное жаркое?
Проблема заключалась в том, что я окончил колледж. Остальные солдаты, кому повезло, едва-едва дотянули до конца школы. Надо мной витала аура высшего образования, накладывая свой неизгладимый отпечаток на мою речь и образ мыслей, возводя неодолимую преграду между мной и всеми остальными.
Ребята из роты «Л» недолюбливают тех, кто выделяется из толпы. Быть таким, как все, – это не цель, а закон выживания, введенный в действие с подачи громил-садистов вроде Эрреры. Они сметают с пути всех, кто хоть чуть-чуть отличается от шаблона. Таких, как Элгин, который всегда носил с собой Библию, или Моран, этот несчастный придурок в военной форме, совсем еще мальчишка, или Томкинс, который тосковал по дому и влюбился в одну корейскую проститутку…
Боже, спаси и сохрани, я ведь тоже не такой, как все!
Я же по натуре не борец! Я старался, как мог. Я говорил, как говорят они, делал все, как делают они, разговаривал их дурацким языком и смеялся вместе с ними над похабными шуточками. Но моя солидарность с ними не стоила и выеденного яйца, и сквозь нее наверняка проступала презрительная отрешенность. Наконец Эррера сделал вывод: я не такой, как все. А следовательно, настала пора со мною разобраться.
Я провел рукой по поясу, чтобы удостовериться, что мой тесак при мне. Так и есть, на месте. Эррера не спеша двигался ко мне, ухмылка на его роже расплылась еще шире.
– Встать! – приказал он.
Я не двинулся с места.
Вы не представляете, каково было в Корее зимой 1946 года. Холод был нешуточный, почти все время температура не подымалась выше нуля, а форма нам полагалась чисто символическая. В Вашингтоне какой-то идиот, должно быть, решил, что раз Корея находится в тропиках, куртки, зимняя выкладка, теплые носки и перчатки будут совершенно лишними. Думаю, что все это отослали в Бирму.
В наших сборных домиках было не теплее, чем снаружи. Все, на что они годились, это защищать от ветра, который, бывало, достигал такой силы, что сметал человека с холма, где был разбит наш лагерь. От ветра они, конечно, защищали, зато внутри всегда было сыро и промозгло. Ты запросто мог отморозить себе конечность, если приложишь голую руку или ногу к обледенелому металлическому каркасу раскладушки. Потому мы спали полностью одетыми, запихнув свои бутсы под одеяло, чтобы они не промерзли насквозь к утру. И умывались мы нечасто.
Мы постоянно рыскали в поисках горючего. Разобрали на дрова наши рундуки, пустили в ход всю древесину, которую могли отыскать на ближайших склонах, и все щепочки, которые умудрились стянуть из столовой. Единственное горючее, до которого мы могли дотянуться, было предназначено для нашего транспорта. Потому мы воровали бензин.
Мы разводили небольшой огонь в самодельной печурке. Потом плескали туда кружку бензина и захлопывали заслонку. Бензин взрывался в печке, и минут на пять-десять нам становилось теплее. Затем процедура повторялась.
Иногда кто-то не успевал закрыть заслонку, и язык пламени в восемь-десять футов вырывался из нутра печки, поджигая одеяла, тумбочки и всех, кто стоял рядом. Так сгорели радиобудка и два домика, номер три и номер семь. Шестеро ребят получили довольно серьезные ожоги, так что пришлось отправить их в Сеул, в главный госпиталь. Конечно, жечь бензин в буржуйках строго воспрещалось. Но нас это не останавливало, мы мерзли как цуцики, а другого топлива под рукой не было.
Кормили тоже не ахти как. Мы стояли в самом конце списка по снабжению из Сан-Франциско. Продовольствие шло к нам через Йокагаму, Инчхон, Йонгдонпо, Сеул и Мунсан. Толкачи налево и просто воры регулярно паслись по всему курсу следования, а потому к нам, в Кейсонг, доходило немного.
Был бы у нас приличный старший офицер, он бы, возможно, сумел изменить бедственную ситуацию к лучшему. Но наш командир спился на корню, он втихую заливал глаза в своей теплушке и мечтал о славных боевых временах, когда он носил звание полковника. Война окончилась, и его понизили до обычного капитана. Поэтому он пил, оставив нас на произвол судьбы и сержантов, которые обучали нас кулаками и сапогами.
Короче, в ту зиму мы больше походили на стаю полуголодных, замерзших волчар. Красные не рыпались со своей стороны, они еще не подготовились к атаке. Так что нам ничего не оставалось, как сидеть сложа руки на нашем маленьком заснеженном холме. Сражаться было не с кем, кроме своих. И драки были единственным развлечением, они заменяли кино, книги, девчонок и танцы.
Если ты не умел хорошо драться – пиши пропало, поскольку рота «Лисы» предоставляла отличный курс выживания, где побеждал сильнейший, тот, кто не был отягощен современными предрассудками и руководствовался незамысловатыми принципами неандертальцев. Мозги могли пригодиться тебе где-нибудь в другом месте, так же как личностные качества или способности. Только не здесь. В роте «Лисы» все, что тебе было нужно, – это сила, мышцы, умение драться и хладнокровие. Все остальное – лишний груз.
Система работала, как гигантский шлифовальный станок, только в роли деталей выступали люди. Вверху крутились такие жернова, как Эррера, Смит и Рэмслер. Если они сумеют размазать тебя по стенке, то за тебя принимаются садюги из второго эшелона, такие как Лаферти или Блейс. Если и у них это получится, тебя берут в оборот тихенькие, осторожные и жестокие шестерки вроде Томпсона, Хаздейла и Нея. И так далее, до самых мелких шестеренок этой махины.
На самом дне находились перемолотые жерновами, а оттого самые ничтожные – отбросы. Об них каждый мог вытирать ноги, они служили на побегушках, к ним цеплялись по пустякам, у них забирали одеяла и одежду, их гоняли на мороз по любому капризу, затюкивали и не давали жить. Фуфло.
Когда ты достигал дна, из тебя уже выбивали все остатки самоуважения, ты был раздавлен. Можно, конечно, продолжать строить из себя нечто, забыв о человеческом достоинстве. Например, отключиться от всего, как сделал Элгин, который зарылся в свою Библию, или двинуться мозгами, как малыш Моран. Один черт.
Скрыться от этой машины было невозможно. Все зависело от твоего характера и мужества. Либо ты один из винтиков, либо – фуфло.
Теперь настало время испытать на прочность меня.
– Встать! – повторил Эррера.
Я усмехнулся и разлегся на раскладушке.
– Быстро встал, щенок! – взревел он.
Я продолжал улыбаться, хотя челюсти у меня свело. Я не хотел свары. Я не желал приобщаться ни к машине, ни к отребью. Мне претило иметь что-то общее с системой, которая перемалывала людей в покорную и мягкую труху. Но шансов у меня не было никаких. Это видели все, даже я сам. Эррера был побольше меня, выше ростом и наверняка мог спокойно разделать меня под орех. Но если даже я как-то вывернусь сейчас, эта чертова машина все равно, рано или поздно, меня расплющит.
Тем не менее я обдумывал свой план спокойно и отстраненно, словно безумец. А план был нехитрым: не подавать виду, как мне страшно, и держаться до конца, чего бы это ни стоило.
– Трахни себя с разбега, – ответил я.
У повара отвалилась челюсть. Никто еще не говорил ему ничего подобного. Он ведь такой большой, такой ловкий, так здорово работает кулаками и своим расчудесным ножом!
– Хор-рошо, Деннисон, – процедил он. – Прекрасно. Вот что я тебе скажу, мальчик мой. Ты ведешь себя как сопливый засранец. И я скажу, щенок, что пришла пора выбить из тебя всю дурь, всю эту всепрощающую любовь Христа-Спасителя. Как тебе удобней – сидя или стоя?
Я встал, не сводя с него глаз. Сердце стучало, как барабан, но внешне я оставался спокойным. И внезапно я осознал истинную весомость этой минуты, этой самой минуты: в промерзшем сером домике, когда передо мной стоял здоровый и красномордый Эррера, а с десяток парней сидели на своих раскладушках, наблюдая за нами. С неожиданной и пронзительной ясностью я понял, что в действительности формирует человека.
Младенчество и детство почти не оставили своих следов в моей душе. Сейчас, именно сейчас я подошел к последнему и окончательному этапу. Я знал, что мое поведение в последующие несколько минут – каждое слово, жест, мысль и движение впечатаются в душу навечно; что спустя годы эти минуты станут еще отчетливей, весомей и важнее, чем в настоящий момент, когда я поднялся в полный рост против страшных челюстей этой шлифовальной машины. Настал момент истины, и то, как я поведу себя сейчас, станет краеугольным камнем всей моей жизни, моей библией, философией, моим личным доказательством – тварь ли я дрожащая или право имею? В эти несколько мгновений я обрету душу или покажу полное ее отсутствие.
И когда я понял это, когда осознал всю опасность, которая нависла над моим внутренним миром, я уже больше не колебался. Эррера и его нож не могли меня испугать. Меня сильнее беспокоил я сам, то новое, что я могу открыть в себе и для себя.
– Я готов, Эррера, – сказал я твердо, как и требовал данный момент. И вынул из-за пояса свой тесак.
– Даже так? – удивился он, достал свой нож и раскрыл его.
– Да, – подтвердил я.
Мужики приподнялись на своих раскладушках, словно стервятники, учуявшие падаль. Этим сволочам нравилось глядеть на драки. По лагерю молниеносно разнеслось: «Деннисон и Эррера выходят на круг! С ножами!» В дом начали набиваться зрители, не желающие пропустить редкую развлекуху.
– Я только хочу предупредить тебя, – обратился я к сержанту.
– О чем же, сучонок?
– Всего один момент. Я, видишь ли, чокнутый.
– И что?
– А то, – сказал я. – Ты сам заварил эту кашу, ну что ж. Но только хлебать будем до конца. Уловил? До донышка. Тебе, Эррера, лучше убить меня, потому что я размениваться не буду и сам постараюсь тебя кокнуть.
Он, похоже, опешил. Обычно подобные стычки заканчивались, когда кто-то слегка полоснет соперника. Но до смертоубийства дело никогда не доходило.
– Чего это с тобой? – спросил Эррера.
– Я уже сказал. Я чокнутый. Я не люблю драться, детка, но уж если начинаю, то дерусь до конца. Либо ты меня убьешь, либо я прикончу тебя. Вот так. Уловил мою мысль?
Эррера уловил, и моя мысль ему не понравилась. Он уставился на меня, пытаясь сообразить, не блефую ли я. Мне было плевать, о чем он там думает. Меня раздирали холод и голод, и мне не улыбалось оказаться среди отбросов команды. Может, в тот момент я действительно был немного чокнутым.
– Давай врукопашную, на кулаках, – наконец предложил Эррера.
– Не пойдет, – ответил я. – Рукопашкой пусть детки балуются. На ножах. Или, если хочешь, возьмем «М-один»?
– Винтовки? Ты что, и правда сдурел?
– А ты что думал? Я ведь сказал, что чокнутый. И давай закончим это поскорее. Ножи, винтовки, штык-ножи? Выбор за тобой, щенок.
Он молча пялился на меня. Дело стало приобретать нехороший оборот. Он ведь не собирался биться до смерти. Но и не хотел жертвовать своей репутацией. К тому же Эррера никогда не был трусом. Тот, кто сказал, что все задиры – заведомые трусы, плохо в них разбирался. Однажды на станции в Кейсонге Эррера напоролся на группу красных корейцев. И сделал из них винегрет. Я видел Эрреру во многих схватках с ребятами нашей команды, и не изо всех он выходил победителем; но спуску он никому не давал и сам пощады не просил. И самое смешное, что он в целом был неплохим парнем, вполне симпатичным, когда бывал трезвым. Но если он надирался так, как сейчас, то превращался в дикого зверя.
И все же хладнокровное смертоубийство ему претило. Не каждый человек способен на такое. Это у кого какой характер.
Следующие несколько мгновений атмосфера была напряженней некуда. Он стоял совсем рядом со мной, готовый полоснуть меня ножом по животу. Я держал свой тесак перед собой, лезвием вниз, и положив указательный палец вдоль незаостренной части клинка. Если бы он сделал одно движение, я бы всадил ему нож в брюхо, снизу вверх, прямо под ребро.
Мы застыли, не шевелясь. В комнате отчетливо завоняло смертью. Все вокруг затаили дыхание, ожидая, что будет дальше. «Вот это приключеньице!» – подумал я тогда. Замереть в боевой стойке, на волосок от смерти, секунды стучат в висках, отсчитывая, может быть, последние мгновения твоей жизни!
Неожиданно я понял, что Эррера готов отступить. И, что важнее всего, я понял…

5

Утром Деннисона разбудило солнце. Он обнаружил, что голова слегка побаливает, но если учесть количество спиртного, принятого накануне вечером, то самочувствие было еще сносным.
Он направился к яхт-клубу и увидел, что «Канопус», кеч капитана Джеймса, успел обогнуть остров и встать на якорь неподалеку от Главной пристани. Деннисон еще тешил себя надеждой, что тот не успеет прийти так скоро. Теперь от разговора не отвертеться.
Писатель сидел на своей посудине, потягивая «Севен-Ап», чтобы заглушить утреннее похмелье. Он одолжил Деннисону бритву и мыло и позволил подняться на борт, чтобы привести себя в порядок.
Деннисон осторожно поскреб бритвой свою длинную щетинистую физиономию, вымыл руки и пригладил волосы. Его одежда порядком истрепалась – штопаные-перештопаные штаны и сияющая прорехами рубаха. С этим уж ничего поделать нельзя. Он принялся внимательно изучать свое лицо, которое в писательском стальном волнистом зеркале предстало по-дурацки вытянутым – исковерканный и нечеткий овал, заостренный сверху и снизу. Единственной примечательной чертой, судя по отражению, были глаза. Ясный и прямой взгляд, вобравший синеву и блеск озаренного солнцем моря. Хотя это поганое зеркало испохабило и их, заставив растекаться, становясь то шире, то уже, по всей волнистой поверхности.
– Какого черта ты не заведешь себе приличное зеркало?! – крикнул Деннисон.
– А мне нравится это! – проорал в ответ писатель с палубы.
Деннисон завершил утренний туалет, оглядел себя и решил, что все равно в данных условиях лучше подготовиться он не может. Если Джеймс его не примет, то пошел он к черту, старый козел! Есть и другие варианты.
Он позаимствовал у писателя шлюпку и погреб к «Канопусу». У его кормы были пришвартованы еще несколько шлюпок, а на кокпите, под тентом, сидела группа людей.
– Тоже претендент?
– Да, сэр.
– Я – Джеймс. Швартуйся и залезай на палубу.
Итак, перед Деннисоном стоял знаменитый Джеймс, который обогнул мыс Горн на трехмачтовике «Звезда Океана», которого знали в Африке, Индонезии и Южно-Китайском море, а также в Южной Африке и на островах Тихого океана. Тот самый Джеймс, джентльмен удачи, сражавшийся почти во всех войнах, которые прогремели за последние тридцать лет, мывший золото в Новой Гвинее, водивший торговую шхуну на Гебридских островах и пахавший вместе с рабами в Сенегале. Джеймс, который идет на риск, потому что так устроен, никогда не подстраховывается, делает свое дело и вообще не думает о себе. Путешественник до мозга костей – камень всегда остается камнем, картофель картофелем, а Джеймс вечным скитальцем. Поэтому неудивительно, что на Деннисона он произвел впечатление.
– Доброе утро, сэр, – поздоровался Деннисон.
Капитан Джеймс кивнул. Ему было слегка за пятьдесят, рост – повыше шести футов, крепко сбитый и массивный человечище. Одет в футболку и штаны цвета хаки, на ногах туфли на резиновой подошве. Старая капитанская фуражка сдвинута на затылок. На талии – полотняный пояс. Широкое загорелое лицо, толстые губы, крупный нос и массивный низкий лоб. Череп, где его не прикрывала фуражка, был совершенно лысый, нежно-розового цвета. Он напомнил Деннисону Эрреру и некоторых других армейских сержантов, которых он знал.
Двое других мужчин, устроившихся на кокпите, были претендентами на место. Первый – светлокожий негр, неплохо одетый, весь в белом. Второй – Билли Биддлер, один из местных пропойц.
– Так вот, капитан, – продолжил свою речь негр, – я учусь в Нью-Йорке, в Колумбийском университете. Я буду очень признателен, если смогу отработать стоимость проезда туда, поскольку у меня нет денег на покупку билета. Я буду стараться.
– Вы когда-нибудь работали на судне?
– Я регулярно выходил в море на рыбачьей шхуне моего отца.
– Ага.
Капитан Джеймс повернулся к Деннисону:
– Как вас зовут?
Деннисон назвался.
– Что, парень, сидишь на мели? – спросил Джеймс.
– Немного есть, – усмехнулся Деннисон.
– Выпиваешь?
– Нет. Но время от времени не откажусь пропустить стаканчик.
– Я сам такой, – рассудительно промолвил Джеймс. – Но сдается мне, что наш дружок не отказывается от стаканчика каждый вечер.
Билли Биддлер поднял голову и моргнул, когда сообразил, что речь идет именно о нем. Он был небрит, грязен, а белки глаз испещрены красными прожилками. Хотя руки он сжал на коленях, было видно, что они трясутся.
– Да, я пьяница, – признал Биддлер. – Ну так что? Я могу работать на судне, как любой другой. Я буду хорошим помощником, кэп. Возьмите меня, и увидите.
– На судне нет ни капли спиртного, – сказал Джеймс.
– Нет так нет, я могу обойтись без выпивки.
– У тебя может случиться белая горячка, – задумчиво проговорил Джеймс.
– Нет! Что вы! Здоровье просто железное. Парочка недель в море, и я избавлюсь от зависимости. Точно вам говорю.
Потом с надеждой добавил:
– Из этого плаванья я вернусь новым человеком.
– Не сомневаюсь, – сказал Джеймс, медленно и с ленцой. – Только я не собираюсь открывать филиал общества «Анонимных алкоголиков».
Негр подал голос:
– Капитан, я также работал на судне моего дяди, и еще…
– Минуточку, – остановил его Джеймс. – Я не люблю, когда меня перебивают. – Он повернулся к Деннисону: – Когда-нибудь ходил на паруснике?
– Случалось, – ответил тот. – Багамы, Флорида, Карибское море, южная часть Тихого океана.
Капитан Джеймс долго и пристально всматривался в лицо Деннисона. Он выглядел заинтересованным. Потом обернулся к остальным претендентам и сказал:
– Ладно, парни, спасибо, что пришли.
Минуту до претендентов доходило, что их бортанули. Затем они оба заговорили наперебой. Джеймс поднял руку, приказывая замолчать.
– Я сказал мягко, – промолвил он. – Сейчас я скажу без стеснения. Прежде всего, я предпочел бы идти до Нью-Йорка в одиночку, чем взять на борт любителя выпить. – Он усмехнулся, глядя на Биддлера. – Может, ты еще спокойно протянешь пару лет на суше, но до Нью-Йорка доплывет твой труп. Поэтому я тебе отказал. Что касается тебя… – он посмотрел на негра. – Ты хорошо разговариваешь, сынок, и идешь правильной дорогой. Все прекрасно, я таких люблю. Многие черные парни – хорошие моряки, и обычно я рад ходить с ними на одной яхте. Но не в качестве помощника, и не две недели один на один. Я ничего не имею против черных ребят, но я всегда не мог найти темы для разговора с ними. Все вы думаете только об одном – о цвете своей кожи. И подобные разговоры наводят скуку на всякого, если только он сам не чернокожий. То же самое относится и к тебе, сынок. Ты, похоже, славный парень, но я не могу тебя взять. Спасибо, что потрудился догрести сюда.
Билли Биддлер и негр полезли в свои шлюпки. Капитан Джеймс повернулся к Деннисону. На его лице отразилась легкая заинтересованность, словно у человека, засевшего рассматривать юмористический журнал.
– Итак, – начал Джеймс. – Ты сказал, что ходил по южным широтам Тихого?
Деннисон кивнул.
– Пробовал подработать на Туамото.
– Ловля жемчуга?
– Была попытка. Без аквалангов – гнилая затея.
– Это да, – подтвердил Джеймс. – Это точно.
Он дружелюбно улыбнулся. Деннисону он начинал нравиться.
– Так вот, я могу взять с собой одного человека, – сказал капитан. – Особенно человека, пошатавшегося по свету. Мне кажется, ты кое-чего повидал?
– Кое-чего, – уклончиво ответил Деннисон. – Но куда мне до вас!
– О, черт! Ни от кого не скроешься. Но сам-то ты, похоже, пережил за свою жизнь немало приключений.
– Да уж, пришлось.
– Наверно, побывал в горячих уголках?
– По крайней мере, мне так казалось, пока я там был, – ответил Деннисон, смущенно рассмеявшись.
– Мне нравятся люди, которые сталкивались с опасностью, – добавил Джеймс. – Это формирует характер. Полагаю, что ловля жемчуга на Туамото не слишком сильно повлияла на твой характер?
– Я задержался там ненадолго, – признался Деннисон. – Вы же знаете, как там…
– Да уж, знаю, – кивнул Джеймс. – Такие занятия не окупаются. Вот и один мой приятель пролетел, Форестер Джонс. Он накропал пару книжек, может, ты и слыхал о нем.
– Имя мне знакомо, – сказал Деннисон. – Если именно он написал… э-э…
– У этого Форестера Джонса неплохой нюх на приключения. Сам он парень здоровый, глаза как голубой лед. Может, тебе попадалась его фотография в какой-нибудь из его книг? Однажды он сорвался с места и как ты думаешь, куда рванул? В Аравию, к побережью Хадрамаута. Дохлый номер, по-моему. Хорошо, что он вообще оттуда ноги унес. Но такой уж он парень, этот старый пройдоха Форестер. Только расскажи ему о какой-нибудь дыре, куда трудно добраться, и этот паразит уже вострит лыжи. Он не смог раздобыть визу в Саудовскую Аравию, потому и пошел в Аден. Собирался проскочить на север через Йемен. Замаскировавшись под араба, или верблюда, или еще какую тварь…
– Я вспомнил его книгу! – воскликнул Деннисон. – «Роковые пески», вот как она называется!
– Точно, – согласился Джеймс. – Чертовски занимательная книжка. Я пять раз ее прочел. Самая смешная вещь из всех, что я читал.
– Смешная? Вы хотите сказать, что он неверно отразил факты?
– Откуда я знаю? – пожал плечами Джеймс. – Сам-то я никогда не был в Аравии. Все, что мне известно, так это то, что старина Форестер просидел шесть недель в Адене, шатаясь по всем кабакам, какие только мог найти. И, должно быть, насобирал целую кучу интересных историй. Потом он вернулся домой и написал книгу. Что ты на это скажешь?
– Гм… Я могу понять человека, который…
– Слушай, пива хочешь?
– Капитан, я…
– Я собираюсь пропустить порцию, – перебил его Джеймс. – Присоединишься? Вот и славно!
Капитан Джеймс спустился по сходням и вернулся с двумя баночками пива. Открыл и передал одну Деннисону.
– Начинай, – сказал Джеймс. – А эту историю я рассказал тебе, поскольку подумал, что парню, который ловил жемчуг на Туамото, должна понравиться история про то, как мой старый дружок Форестер навешал всем лапшу на уши. Забавная ведь история, разве нет?
– Да, забавно, – согласился Деннисон. – А вы когда-нибудь рассказывали ее самому Форестеру?
– Ясное дело, нет, – сказал Джеймс. – Ему сразу же захотелось бы подробно объяснить мне, что я не прав. Кроме того, книги он пишет хорошие. Ты читал о том, как он прожил полгода с данакилами в южной Эфиопии?
– Кажется, нет. А что, он и вправду там жил?
– Понятия не имею, – ответил Джеймс. – Что я, черт возьми, знаю об Эфиопии? Но Форестер клянется, что он там был. И все, о чем написал, он сам видел в Эфиопии.
– Вы тоже так считаете?
– Я же уже сказал, не знаю. Да меня это и не волнует. Никому это не важно, кроме старины Форестера Джонса. Наверное, он придает этому большое значение.
– Думаю, да, – сказал Деннисон.
– Наверняка. – Джеймс допил пиво и швырнул пустую баночку в воду. – А может, и нет. Может, он и сам уже не помнит, где он действительно побывал, а где и приврал. Ты уже допил?
Деннисон медленно дотянул пиво. Он был сбит с толку и обескуражен. На что Джеймс намекал? Ишь умник выискался! Черт побери, этот Форестер Джонс наверняка хотел рассказать правду, так же, как любой другой на его месте. Но даже у самых лучших и самоотверженных возникают затруднения в этом вопросе. Даже самые правдоподобные истории вызывают подозрения. Само приключение налетает на тебя и уходит, и частенько ты даже не понимаешь, что с тобой что-то случилось, пока все не заканчивается. Тогда ты пытаешься припомнить свои истинные чувства и действия, тебе предстоит вспомнить свои решения, которые ты тогда принимал, и их результат для себя самого. Ты ищешь ответы в кривом зеркале памяти и вынужден довольствоваться отголоском ответов, жалким подобием настоящих слов и действий. Безнадежное занятие! Память постоянно подсовывает что-то другое, подшучивает над тобой, и слова, которыми ты пересказываешь случившееся, не отражают и десятой части того, что происходило в действительности.
Но лучше это, чем ничего. Все, что человек сохраняет через многие годы, прошедшие со времени настоящего приключения, – это память. Человеческая память разворачивает картину происшествия, яркую и подробную, придавая ценность долгой и, в общем-то, бесполезной жизни.
Если даже Форестер Джонс немного и приврал? Что с того? Ведь самые правдоподобные истории вызывают сомнения, а уж выдумок тем более нечего стыдиться: они отражают человеческие надежды, страхи и желания, показывают путь, каким формировался характер автора.
Чего Деннисон боялся, так это грани между сомнительной правдой и благой ложью, грани, на которой человек может сломаться, потерять все критерии истины. Он страшился минуты, когда правда и ложь сольются в одно, и человек уже не сможет определить, что он только рассказывал о себе, а что было на самом деле. Он уже видел такое. Этому могут способствовать алкоголь, или наркотики, или однообразное, скучное существование. Когда выдумки и реальность станут для тебя неразделимы, можешь спокойно перерезать себе глотку, пока какой-нибудь ублюдок не сделал это за тебя.
Здесь таилась главная опасность для всех путешественников, более смертельная, чем любой шторм, кораблекрушение или подводные рифы. Но Деннисон гордился своим умением держаться по ветру при любом курсе.
– Ладно, чего уж там, – сказал Джеймс после продолжительного раздумья. – Если уж начать развозить кашу по чистому блюдцу, то какая, в принципе, разница? Человек поступает так или иначе, потому что это в его характере. Вот и все. Если ты разбираешься в судах и подводном плавании, я мог бы предложить тебе потом работу. Собираюсь заняться поиском затонувших кораблей.
– Я не против, капитан, – ответил Деннисон.
– Отлично, – закончил Джеймс. – Пока нам надо дойти хотя бы до Нью-Йорка. Отплываем послезавтра, а до этого у нас будет куча работки. Приходи вечером, часов в девять, в яхт-клуб. Я выставлю тебе выпивку.
В яхт-клубе была просторная, обшитая деревом комната с современной пластиковой стойкой. Деннисон пришел около девяти. Капитан уже сидел за одним из больших столов. Рядом расположились двое австралийцев, англичанин с женой, швед, писатель и капитан Финнерти.
– Присаживайся, Деннисон, – позвал его Джеймс. – Ты со всеми знаком?
Деннисон кивнул, отыскал свободный стул и заказал себе то же, что пили все, – «Том Коллинз».
Говорил Финнерти.
– Значит, ты собираешься обосноваться в этом полушарии, а, Джимми?
– Ага, – ответил Джеймс. – Через какое-то время Восток становится у тебя поперек глотки.
Англичанин и его жена страстно закивали, соглашаясь, а Финнерти рассмеялся. Он повернулся к австралийцам.
– Вы, ребята, должно быть, считаете, что пережили кучу приключений? Вот этот старый капитан – один из самых знаменитых путешественников нашего времени! Кэп, почему бы тебе не написать книгу о своих приключениях? Да не одну, а по меньшей мере дюжину?
Джеймс усмехнулся и покачал головой.
– Расскажи им, как было дело с теми кули, – настаивал Финнерти. – Тогда, в Вест-Индии.
– Этим ребятам будет скучно выслушивать бред старых дураков, – ответил Джеймс. Но он был явно польщен, и австралийцы без труда его уговорили. Джеймс откинулся на спинку стула, раскурил сигару и заказал по новой для всей честной компании. Он подождал, пока установится полная тишина.
– Я считаю, что ничего особенного в этой истории с кули нет. Подобные случаи в те времена не были редкостью. Давно, двадцать пять лет назад. Я тогда был совсем мальчишкой. Это случилось в Куала-Риба…

6

…в тех краях, которые назывались Датской Индией, а сейчас стали Индонезийской республикой. С датчанами было приятно работать. Я сам наполовину датчанин. Я управлял каучуковой плантацией в диких джунглях, на берегу грязной речушки, которая текла в море Флорес. Я был единственным белым на сотни миль окрест. У меня имелся помощник – наполовину датчанин, наполовину яванец. Пока дела шли хорошо, он вел себя спокойно. Еще там жили четверо полицейских-яванцев – они следили за порядком – и несколько сотен китайских кули, работавших на плантации.
В то время каучук приносил солидный доход. Я был молод и полон энергии, и я действительно поклялся кули, что хорошо им заплачу. Хотел произвести впечатление. Молодым соплякам это свойственно.
Да, лучше бы я вообще никогда не связывался с этими кули. Это были ребята из Кантона, и они черт знает сколько лет в глаза не видели женщин. Яванцы были, впрочем, довольно спокойные парни, с ними вполне можно было ладить. Но китайцы, особенно те кули, что происходили из окрестностей Кантона, были помешаны на общественной и политической сознательности. Собственно, по-моему, все эти китайцы были отъявленными коммунистами. И они у меня вкалывали на совесть, не разгибаясь – уборка каучука, сами понимаете.
Они знали, конечно, что я здесь новенький – последний белый, который был управляющим до меня, недавно загнулся от лихорадки. И эти парни решили, что со мной можно шутить шутки. Они заикнулись было о повышении платы – я послал их ко всем чертям. Я и так платил им ровно столько же, сколько получали все остальные кули на архипелаге. Парни пошумели малость, но в конце концов им пришлось заткнуться.
И все бы шло как по маслу, если бы баркас из Батавии, на котором привозили их зарплату, пришел вовремя. Но баркас не пришел. Я потом узнал, что его перехватили пираты-даяки и, соответственно, грабанули и пустили на дно. Эти даяки промышляли по Сулу и морю Флорес. От них просто житья не было – пока, пару лет спустя после того случая, Друикшир со своими ребятами не прошелся рейдом вдоль всего побережья Борнео и не перевернул вверх дном все их поганые деревушки. Я тоже приложил к этому руку, и, должен вам сказать, ребята, эта операция прошла как по нотам. Славное было дельце!
Но тогда даяки были еще в силе и, как на зло, перехватили мой баркас с серебришком кули.
И когда подошел срок, я не смог с ними расплатиться, как обещал. Я предложил им расписки, но чертовы кули не соглашались брать никакие бумажки. Эти узкоглазые тупицы верили только в полновесное серебро, они считали деньгами только то, что можно попробовать на зуб. Я говорил, что деньги обязательно прибудут, но мне не верили. Поползли слушки, что, дескать, я вообще не собираюсь им платить. И мерзавцы стали просто невыносимыми.
Я считал себя человеком спокойным и рассудительным и думал, что всегда сумею договориться с людьми. Но эти негодяи меня вконец достали, и я озверел. Когда кули в сотый раз приперлись капать мне на мозги, я заорал, чтобы они заткнулись или я в самом деле не заплачу им ни цента. А баркас с серебром все не приходил.
Смешно сказать, но в чертовых джунглях эти деньги и потратить-то было не на что! Все, что кули могли с ними делать, – так это складывать в кубышки или, того лучше – продувать друг другу в трик-трак. Но мерзавцы желали получить свое серебро на руки точно в день зарплаты, словно какие-нибудь заводские рабочие.
Мне, конечно, пришлось туго. Эти гады избили до полусмерти одного из полицейских. Я в наказание на три дня вполовину урезал им пайку риса и добавил лишний час рабочего времени. Стоит только раз позволить кули сесть тебе на голову – и все, ты пропал. Даже я, сопляк, успел это понять.
Мой бедный помощник, на которого и раньше-то не особенно можно было положиться, чуть не наложил в штаны от страха. Парень умолял меня выступить перед работягами, толкануть речугу или что-то вроде этого, предлагал снарядить специальную лодку и послать в Батавию. Как я мог на такое согласиться? Пришлось и ему втолковывать, что баркас прибудет со дня на день. «Там и моя зарплата, и твоя, – говорил я ему. – Эти чертовы кули прекрасно знают, что в конце концов получат свои вонючие монеты. Им бы только найти повод, чтобы поскандалить».
Но тут кули начали отлынивать от работы. Я вызвал их десятников и сообщил, что дневная норма должна выполняться в любом случае. Мерзавцы-десятники только разводили руками. Дескать, что они могут поделать? Я сказал, что каждый из них мне лично за это ответит.
На следующий день они не собрали и половины нормы. Желтомордые ублюдки собрались вокруг конторы и скалились, ожидая, что я на это скажу. Ну, я им и показал. Велел помощнику прикрывать меня с револьвером наготове, а сам кинулся на десятников с кулаками. Я расквасил до черта желтых рож и сказал, что назавтра они получат то же самое, если не выполнят норму. Эти вонючие китаезы такие тощие – одна кожа да кости, поэтому то, что я устроил, даже и дракой не назовешь.
Вечером они прислали ко мне парламентера. Представьте, они требовали увеличить дневную пайку риса! Я ответил, что пусть они сперва ее заработают. А когда этот ублюдок вздумал со мной препираться, я врезал ему как следует и заставил заткнуться.
Теперь у моего помощника действительно появился повод трястись. Он лепетал, что, дескать, нам опасно ходить поблизости от бараков кули, как стемнеет. Я сказал, что мы не должны показывать слабину, если хотим удержать положение под контролем. Но откуда было взяться храбрости у этой бесхребетной мокрицы?
Мы теперь ни на минуту не расставались с револьверами и постоянно держали наготове винтовки. Что-то такое носилось в воздухе, знаете ли. Я обычно не очень доверяю таким предчувствиям. Но в этих диких джунглях, когда под боком пара сотен озверевших кули, которые бредят убийством, ошибиться трудно. Я прижал их еще крепче прежнего, заставлял вкалывать с утра до ночи. По моему разумению, если этих людишек как следует заморить работой, у них просто не останется сил, чтобы затевать бунты. Кроме того, я по-прежнему рассчитывал на этот чертов баркас.
И тут вмешалась глупая случайность. Я как раз убирал в сейф какие-то бумаги, когда в контору забрел один из этих кули. Он увидал открытый сейф, а в нем – кучу мешочков. У этой желтой образины глаза враз стали круглыми, чуть на лоб не вылезли. Ясное дело, он решил, что в мешочках – их денежки.
Естественно, никаких денег там не было и в помине. В этих мешках я держал образцы минералов и горных пород, которые, согласно инструкциям, должен был отослать в Батавию. Но попробуйте втолковать тупому кули, что в бугристых холщовых мешочках можно держать что-нибудь другое, кроме талеров Марии-Терезии.
– Наши деньги? – спросил он.
– Деньги еще не прибыли, – ответил я.
– А мешочки…
– Послушай, ты, идиот! – разозлился я. – Ты видел, как приходил баркас? Сверху по реке? Или снизу?
– Нет. Но…
– Так откуда, черт возьми, тут взяться деньгам? Когда придет баркас – прибудут и ваши деньги! А теперь убирайся отсюда ко всем чертям!
– Что в мешочках?! – заверещала эта желтая обезьяна.
Я едва удержался, чтобы не развязать один из мешков и не ткнуть его туда мордой. Пусть бы понюхал свое серебришко! Но я решил этого не делать. Нужно было держать себя в руках. В конце концов, порядок – прежде всего. Если я покажу ему, что в мешках, то каждый из этих двух сотен кули тоже захочет посмотреть. И если бы я так сделал, я полностью утратил бы контроль над ситуацией.
– Пшел вон! – заорал я и пинками выкинул наглеца из конторы.
А надо вам сказать, что как раз тогда меня прихватила лихорадка. Любой белый, который попадает в джунгли, рано или поздно ее подхватывает. Поэтому я, должно быть, вел себя несколько несдержанно – хотя, надо признаться, характер у меня и в лучшие времена не ангельский.
А баркас с деньгами все не приходил. И через трое суток, ночью, начались настоящие неприятности. Толпа кули окружила контору и начала ломиться внутрь. Меня тогда в конторе не было. Только помощник, у которого поджилки тряслись от страха, да пара полицейских-яванцев. Эти идиоты запросто могли спокойно отсидеться в конторе – у каждого было по винтовке, а контора была построена весьма основательно и вполне могла сойти за маленькую крепость. Так нет, они совсем потеряли голову и решили удрать через заднюю дверь.
Кули искрошили их в капусту своими мачете. Потом попробовали было взломать сейф, но не тут-то было. Желтомордые сволочи вконец озверели. Они поняли, что терять больше нечего, и решили закончить начатое, а потом свалить все на даяков. И рванули искать меня.
А я со своими двумя полицейскими торчал тогда ниже по реке – мы спустились на каноэ посмотреть, нет ли каких следов этого чертова баркаса. И тут на пригорок вывалилась толпа кули и хлынула вниз, прямо на нас. У каждого был при себе мачете, а пара-тройка разжилась теперь еще и винтовками и револьверами. Смотрелись они внушительно, скажу я вам!
Мои полицейские хотели свалить вниз по реке – мы же были на каноэ. Но я не разрешил. Будь я проклят, если позволю узкоглазым ублюдкам разнести весь лагерь вдребезги! У нас были винтовки и пара ящиков с патронами. Кроме того, я заранее тихонько припрятал в джунглях еще кучу патронов. Совсем близко, всего в полумиле отсюда. Быстрым шагом мы добрались бы туда в считаные минуты. Место надежное, хорошо укрытое. Я сказал полицейским, что если мы сами сумеем утихомирить мятежников, нам выдадут в Батавии особое вознаграждение. Парням это не очень-то понравилось, но спорить они не стали и пошли со мной.
Мы рванули прочь от реки, напролом через джунгли. А сзади за нами неслись две сотни кули, вереща и улюлюкая. Они палили нам вслед из винтовок – к счастью, совершенно без толку.
Так они за нами и гнались, пока мы не добежали до моего тайничка с боеприпасами. Я оставил копов в засаде, а сам бросился через заросли обратно, в обход. Решил напасть с фланга. Копы должны были ждать, пока я не начну стрелять, а потом поддержать меня огнем.
Три человека против пары сотен кули! Что ж, моя уловка сработала. Во-первых, чертовы кули никак не могли сообразить, откуда я стреляю. А у меня был прекрасный выбор мишеней, и я не тратил патронов попусту. Когда эти одуревшие желтые дьяволы меня наконец заметили, они ринулись ко мне. Никогда не думал, что узкоглазые негодяи имеют понятие о мужестве, но тут волей-неволей задумаешься – я стрелял, а они перли на меня, как сумасшедшие. Я еле успевал менять рожки, мой автомат раскалился так, что держать было больно. Не знаю, как бы я выбрался из этой переделки, если бы не гранаты.
Понимаете, у меня была с собой пара-другая гранат. Я приберегал их на самый крайний случай. И когда патронов почти не осталось, а автомат так нагрелся, что выгорела вся смазка, я перестал стрелять. Китаезы снова сгрудились в кучу и полезли на меня. И тогда я кинул гранаты, в самую гущу желтожопых обезьян. Пару старых добрых гранат, оставшихся с Первой мировой войны, таких, знаете, с длинными деревянными ручками. Они сработали что надо!
Короче, остались одни лохмотья – и от кули, и от доброго куска джунглей. В лунном свете это смотрелось потрясающе! Я для верности кинул еще одну гранатку. На том все и закончилось.
Когда я вернулся к своим копам, оказалось, что китаезы успели их обойти, и теперь в живых оставался только один, да и тому изрядно досталось. Но парень все же выжил.
Я послал запрос на новых работников. На этот раз брал только яванцев. Эти китайцы такие неуживчивые, все им не так!

7

Под конец рассказа все путешественники сидели, откинувшись поудобнее в своих креслах, и в восхищении качали головами. Капитан Джеймс закурил еще одну сигару.
– Для такого нужна немалая храбрость, – подал голос Алекс.
– Храбрость? – беззаботно откликнулся Джеймс. – Никогда не думал об этом. Я, наверное, глуповат для таких рассуждений.
– А о чем же вы, в таком случае, думаете? – спросил швед. – Как вы обосновываете свои действия?
Капитан Джеймс поскреб свою лысину. Этот вопрос, похоже, сбил его с толку.
– Черт… Да никак не обосновываю!
– Но как же вы тогда приняли решение сражаться с теми китайцами?
– Да у меня просто не было выбора, – объяснил Джеймс. – Так всегда бывает, когда дело пахнет жареным. Мужчина должен встречать лицом к лицу все, что бы с ним ни стряслось, и победить – или проиграть. А когда ты лицом к лицу с опасностью – остается только делать лучшее, на что способен, чтобы поскорее с ней разделаться.
– Или погибнуть, – добавил Финнерти.
– И то правда, – согласился Джеймс. – Но если тебя в самом деле пришкопят – так что? Может, мир без тебя будет только лучше? Но пока ты жив, ты продолжаешь встречать лицом к лицу все неприятности, какие сваливаются на твою голову, и делать то, что считаешь правильным.
Швед спросил:
– Но как быть, если не уверен, прав ли ты на самом деле?
– Я всегда уверен, – усмехнувшись, ответил Джеймс.
– Да ну? Тогда вы оч-чень необыкновенный человек. В большинстве из нас гнездится червь сомнения…
– Вы говорите прям как тот пастор, – сказал Джеймс.
– Я не пастор, – отрезал швед. Его тяжеловесное лицо закаменело. – Просто я иногда задумываюсь о морали, этике, о правах человека…
– Понятия не имею, о чем это вы таком толкуете, – перебил его Джеймс. – Вся эта дребедень – для священников и университетских профессоров. А я – человек простой, может, малость недалекий, и мне вполне хватает собственного мнения.
– Да любому хватает! – вмешался Деннисон.
Финнерти и австралийцы дружно кивнули. Швед, казалось, смутился. Деннисон подумал, что, может, он вспоминает сейчас о том парне, который выпал из его яхты в Скагерраке? Может, швед в миллионный раз прокручивает в уме все, что сделал, чтобы спасти бедолагу, вспоминает каждую минуту промедления? Вправду ли он сделал все, что было можно? И хватило ли этого?
– Но откуда вы знаете, что вы в самом деле правы? – снова спросил швед.
Капитан Джеймс пожал плечами.
– А черт его знает! Мои мозги включаются в работу, и я просто делаю то, что должен, вот и все. Если ты в себе уверен, как же ты можешь быть не прав? И если даже ты умрешь, в этом нет ничего позорного. Конечно, если ты умер правильно – выпрямившись во весь рост и не отступив ни на шаг перед опасностью.
Путешественники кивнули, все как один, будто присяжные, услышавшие справедливый приговор судьи. Швед тоже кивнул – правда, не сразу. Похоже, он не нашел того ответа, который искал в уверенности капитана Джеймса.
Джеймс снова заговорил, чуточку растерянно:
– А собственно?.. К чему все эти разговоры – кто прав, кто не прав, и как да почему что-то творится у меня в голове… Кто, к чертям собачьим, вообще это знает? И кому это нужно? Знаете, парни, если хотите – сами тут поболтайте про это. А мне пора.
Он повернулся к Деннисону:
– Ты глянь на якорь, когда придешь на яхту, ладно? Ну, все, всем спокойной ночи.
Капитан Джеймс встал и вышел из бара.
Какое-то время все молчали, заново наполняя стаканы. Потом Финнерти сказал:
– Я же говорил вам – он стоящий парень! И это еще не самая крутая его история. Причем все – чистая правда!
– В самом деле? – поинтересовался швед.
– Чтоб я сдох! Вот вы бы послушали Джеймса, когда у него случается подходящее настроение. Спросите его как-нибудь про золотую шахту, которую он разрабатывал где-то в Дживаро. Или про то, как он вывозил слоновую кость из Конго и Танганьики, или про ту историю с сапфирами на Цейлоне. Уж вы мне поверьте, немного на свете найдется таких парней, как капитан Джеймс. Не знаю, есть ли на земле уголок, куда он не успел сунуть свой нос! И везде, куда он попадал, что-нибудь случалось. Но как только начинались неприятности, старина Джеймс встревал в них и разбирался по-своему. Между прочим, всякий раз успешно.
– Храбрый парень! – сказал Том.
Швед нахмурился.
– Все это, конечно, так… Но… Капитан Финнерти, я знаю, что этот Джеймс – ваш друг. И все же позвольте мне высказать начистоту, что я о нем думаю?
– Давайте, – сказал Финнерти.
– Спасибо, – швед тяжело вздохнул и продолжил: – Нельзя не признать, конечно, что капитан Джеймс – человек отважный, решительный и уверенный в себе. Прекрасные качества! Даже завидные. Но мне кажется, что вместе с этими достоинствами капитану Джеймсу присущи и некоторая черствость, бессердечие, полное безразличие к мнению и чувствам других.
– Согласен, – кивнул Финнерти.
– Вы на самом деле согласны? – швед заметно приободрился. И произнес решительно: – Тогда я должен вам сказать, что мне очень не нравятся такие приключения, которые постоянно случаются с Джеймсом.
– То есть как это?
– Да, не нравятся, – настойчиво повторил швед. – Таких людей, как Джеймс, нужно остерегаться. Ему ведь нет дела до чувств окружающих. Да что там – он даже не задумывается, что у других тоже могут быть какие-то чувства! Мне знаком такой тип любителей приключений. Они специально выбирают самые гнусные, мерзкие, беззаконные уголки мира, чтобы оправдать собственное беззаконие и жестокость.
– Вы, собственно, понимаете, о чем говорите? – поинтересовался Финнерти.
– Вполне. Мне довелось повидать немало таких людей. Я побывал во многих краях и везде встречал таких вот бравых авантюристов, как этот ваш капитан Джеймс. Белых господ в высоких шнурованных ботинках, боссов, которые принуждают туземцев кланяться им в ноги. Они живут, как султаны, и искренне убеждены в неравенстве людей. Колониальные фашисты, вот кто они такие!
– Ну вот, приехали, – пробормотал Алекс.
– К чему из-за этого так волноваться? – спросил Том.
– Но это правда! – швед обернулся к Деннисону и писателю, ища поддержки. – Они специально выбирают такие места, эти храбрые искатели приключений! Им просто необходимо, чтобы вокруг было море подобострастных желтых лиц – или черных, или коричневых, – чтобы почувствовать собственную силу и исключительность, чтобы можно было наглядно доказать свое превосходство – превосходство хорошо вооруженного белого над «дикарями». Ну, подумайте, кем мог бы стать головорез с такими замашками, например, в Лондоне или в Нью-Йорке?
– Банкиром, – предложил Финнерти.
– Очень смешно, – мрачно проронил швед после того, как затихли последние смешки. – И ничуть не похоже на правду. Ничуть не похоже! – Он пригладил ладонью свои редкие блеклые волосы, стараясь не потерять нить рассуждений. Потом заговорил снова:
– Понимаете, дело в том, что в наш век, в наши дни никого нельзя считать людьми «второго сорта». Ни-ко-го! И эти китайцы, которых перебил своими гранатами капитан Джеймс, имели полное право узнать, что находилось в тех мешках.
– Конечно, – сказал Финнерти. – А капитан имел полное право ничего им не показывать. Права разных людей всегда в чем-то противоречат друг другу. И единственный способ получить то, что причитается тебе по праву, – бороться за свои права, что и сделал капитан Джеймс. Просто так уж получилось, что капитан Джеймс победил – и то только потому, что он таков, каков есть.
Швед грустно возразил:
– Немного предосторожности, предусмотрительности – и можно было бы избежать этого кровопролития.
– Кули тоже могли бы проявить предусмотрительность, – возразил Финнерти. – Это должно заботить того, кто слабее. Прежде чем затевать что-нибудь, эти китайцы должны были вспомить, с каким человеком собираются связаться. А капитан Джеймс просто делал то, что считал нужным.
– Это несправедливо, – упорствовал швед.
– А хотя бы и так, – отозвался Финнерти. – Так уж повелось на этом свете. В мире нет справедливости. И никогда не было. Приходится шагать по чужим головам, чтобы забраться на верхушку пирамиды, иначе непременно окажешься за бортом. А когда ты наверху – все, что ты сделаешь, будет правильным. Кэп Джеймс оказался на верхушке собственной пирамиды, и в этом его личная заслуга, черт возьми! Тот, кому удастся его спихнуть, должен быть чертовски крепким парнем!
– Притом что у него такие же права, как у Джеймса? – спросил швед.
– Ясное дело! Хоть сейчас и много болтают обо всяких там правах человека и прочей такой белиберде, но вы-то понимаете, как все обстоит на самом деле?! Сила! Хитрость! Мощь! Ловкость! Разве не так?
Швед с сожалением кивнул.
– Может, сейчас это и так, но времена меняются, и это правило тоже может измениться. Возможно, такое положение только кажется нам правильным, а на самом деле все обстоит по-другому?
– Ну не будьте вы таким идиотом! – воскликнул Финнерти. – Черт возьми, вы же прекрасно понимаете: что действует – то и правильно, а ваши чувства по этому поводу тут совершенно ни при чем!
– Вот это и есть самый настоящий фашизм, – сказал швед. – Правда, я никак не пойму, почему вы его так страстно проповедуете, капитан Финнерти. Вы ведь сами вроде бы никого еще не убили. Вы торгуете на этих островах, и любой, черный ли, белый – все для вас одинаковы. Вы человек честный, вашему слову можно верить, со всеми вы обходитесь по справедливости, не оглядываясь на цвет кожи и прочие подобные предрассудки, вы никого не обидели… Не понимаю, почему вы так защищаете этот культ силы?
– Потому, что это соответствует истине, – просто ответил Финнерти. – Просто лично я – не борец по натуре. Я давным-давно убедился, что мне не взобраться на вершину своей собственной «пирамиды». Более сильные оттерли меня на задний план, и я перестал трепыхаться. Я купил шхуну и пристроился торговать в этом тихом болоте. Я ни с кем не спорю, я в стороне от всего и живу тихонько в этой глухомани, где никогда ничего не случается. Но я не такой идиот, чтобы думать, что эти острова и есть весь мир. Глаза-то у меня открыты, и газеты я читаю все время, так что прекрасно представляю, что творится на свете. Повсюду полным ходом идет грызня. Это закон жизни. Цепляйся изо всех сил, распихивай других локтями – иначе отпихнут тебя. Всегда выживает сильнейший. А капитан Джеймс, черт возьми, выживает лучше всех, кого я знаю!
– По-моему, нам не имеет смысла продолжать спор, – сказал швед. – Вам не хватает смелости взглянуть со стороны на уроки, которые преподнесла вам жизнь.
– Да вы и сами-то не особенный храбрец, раз не смеете признать правду! – огрызнулся Финнерти.
– Полегче, парни! – веско бросил Алекс. – Не стоит оно того, чтобы рвать друг другу глотки. Все мы согласны в одном: капитан Джеймс настоящий мужчина, а нравится он вам или нет – кому какое дело?
– Точно, точно, – поддакнул писатель, подмигивая Деннисону.
– Да, в этом мы все согласны, – мрачно пробурчал швед.
– Тогда давайте нальем еще по одной, – сказал Том, – и поговорим о чем-нибудь более интересном. К примеру, о ценах на шерсть.
– Господи Иисусе! – простонал Алекс. Все дружно рассмеялись.

8

Рано утром Деннисон и Джеймс принялись за последние приготовления к путешествию. Наполнили баки пресной водой, погрузили и упаковали последние порции свежего мяса и овощей. Шлюпку перевернули вверх дном и принайтовали над каютой вместе с веслами и подвесным мотором. Акулье ружье капитана – почтенного возраста винчестер тридцатого калибра, – хорошенько смазали, обернули промасленной тряпкой и прикрутили к специальным крючьям в рундуке. Содержимое корабельного рундука надо уложить так, чтобы, в случае чего, штормовые паруса всегда были под рукой – а над этим пришлось поломать голову.
На «Канопусе» был только один бак с бензином, на тридцать галлонов. Этого спокойно хватало, чтобы пройти четырнадцать-пятнадцать сотен морских миль без дозаправки. Джеймс проверил мотор и сказал, что его надо будет запускать примерно раз в три дня хотя бы на час, чтобы подзаряжать батареи аккумулятора. Бак все равно будет почти полным, когда они доберутся до Санди-Хук, и горючего должно хватить, чтобы подняться до Сити-Айленда по Ист-Ривер.
Они пересмотрели все фалы, один за другим, и заменили старые, перетершиеся, новыми. Проверили, чтобы все концы были закреплены на скобах, заменили, где нужно, клинья. Попробовали, как работает помпа, и поставили новый предохранительный трос на гик. Деннисон в маске нырнул под дно, осмотрел для верности рулевые тяги и тяжелый бронзовый винт и сообщил Джеймсу, что все в полном порядке. Днище кеча малость обросло ракушками, но не настолько, чтобы ощутимо замедлять ход судна.
Утром австралийцы на своей прогулочной яхте вышли в море и взяли курс на Панаму. Деннисон проводил их взглядом, позавидовав беззаботной легкости, с которой эти парни преодолевают любые водные пространства.
– Нельзя так водить яхты, – высказался капитан Джеймс. – Эти мальчишки слишком полагаются на слепую удачу.
Деннисон понимал, что капитан, конечно, прав. Но это, несомненно, был самый простой способ путешествовать по морю – конечно, пока удача от тебя не отвернулась.
К вечеру они закончили все приготовления, и завтра утром кеч мог спокойно пускаться в плавание. Джеймс остался в каюте – разбирал свои карты и прокладывал первый отрезок маршрута. А Деннисон отправился в яхт-клуб, решил в последний раз пропустить стаканчик на острове Сент-Томас.
В баре яхт-клуба почти никого не было. Только писатель одиноко сидел за угловым столиком и потягивал ром с колой, мрачно уставившись на рукопись, разложенную на столе перед ним.
– Ну, как идет? – спросил Деннисон, присаживаясь рядом.
– Туго, – поднял голову писатель. – Я вообще не знаю, почему до сих пор не бросил это безнадежное дело и не стал, к примеру, фермером или еще кем. Знаете, что издатель сказал об этом рассказе?
– И что он сказал?
– Он сказал, что тут слишком явственно отдает Мальро. Подумать только! В чем только не обвиняли меня эти чертовы ублюдки, которые заправляют издательским делом в Нью-Йорке! Это зависит от того, что они время от времени перечитывают на досуге. Мне сообщали, что в моих рассказах «слишком много» от Конрада, Лондона, Киплинга, и вот теперь – Мальро!
– Да ну? – спросил Деннисон.
– Может, конечно, и так, – проворчал писатель. – Но с этим ничего нельзя поделать. Жизнь, знаете ли, похожа на литературу. И в киплинговских ситуациях люди говорят и действуют, как киплинговские герои.
– Жизнь похожа на литературу?
– Конечно. В литературе показана жизнь, какой она должна быть. И жизнь старается по возможности соответствовать литературе. Помните, как старик Финнерти спорил со шведом вчера вечером? Законы жизни и все такое. Борьба за выживание. Ну, разве не похоже это на что-нибудь из Джека Лондона?
– Наверное, похоже, – согласился Деннисон и тоже заказал себе ром с колой.
– Ну вот, и откуда, вы думаете, наш Финнерти набрался таких умных мыслей? Думаете, его убеждения появились на ровном месте, а? Как бы не так! Он, конечно же, читал когда-то Лондона и теперь бессознательно старается приспособить к собственной жизни то, что вычитал в книгах.
– А вы никогда не писали о таких людях и ситуациях, которых нет у Конрада и Лондона? – спросил Деннисон.
Писатель какое-то время задумчиво разглядывал потолок, потом ответил:
– У меня есть приятель, который пишет о гангстерах, наркоманах, бандитских налетах, изнасилованиях, убийствах и всем таком прочем. Я точно знаю, что он никогда и близко не видел ничего подобного. Да он и не хотел бы, чтобы это его коснулось. Этот человек любит покой и уют и проводит время, в основном сидя в удобном кресле у себя дома. Он слушает музыку и читает книги – как, собственно, и большинство других писателей. Так вот, он сидит себе дома, слушает музыку и пишет о насилии и жестокости. Вы думаете, я тоже должен так поступить?
– Откуда мне знать? – пожал плечами Деннисон.
– Что ж, я не стал сидеть дома, – воинственно продолжил писатель. – Я уехал, чтобы повидать мир, чтобы самому узнать, как все происходит на самом деле. Но беда в том, что люди не хотят читать о том, что и так видят вокруг каждый божий день. Им подавай романтику, приключения – а ты где хочешь, там их и бери, а правду жизни – к черту!
Деннисон хмыкнул, стараясь как-нибудь проявить сочувствие. Он уже понял, что писатель надрался вдрызг и теперь его потянуло на откровения.
– А я пишу о том, что вижу и слышу вокруг, – гнул свое писатель. – Возьмем, к примеру, этих ребят-австралийцев. Они ведут себя как типичные австралийцы, правда же?
– Точно.
– Вот и я так думаю. Только кто в это поверит? А этот бесстрастный англичанин, он разве не типичная личность? На яхтах выходят в море только люди определенного типа.
– А я, к примеру? – спросил Деннисон.
– А ты – типичный бродяга.
– А по-моему, нет. Начать с того, что я получил в свое время неплохое образование.
– Бродяги и бездельники все с образованием.
Деннисон усмехнулся.
– А вдруг у меня в банке лежит миллион долларов?
– Значит, ты бродяга, который сумел отхватить где-то миллион долларов.
– Как-то вы слишком быстро навешиваете всем ярлыки, – заметил Деннисон. – Неважно, что человек делает, вы враз решите, что ничего необычного в нем нет, если он подходит под какой-нибудь ваш шаблон. И распишете его судьбу шаг за шагом. Ерунда все это! Неудивительно, что ваши рассказы никто не берется печатать. Кто ж их купит?
– Так вы что, не избавились еще от иллюзий насчет свободы выбора?
– Иллюзии? Я свободен и делаю, что хочу.
– Выходит, вам больше всего на свете сейчас хочется плыть вместе с капитаном Джеймсом?
– Конечно. У меня были и другие варианты.
Писатель вздохнул и потер лоб ладонью.
– В самом деле? Мои поздравления!
Он опрокинул в рот остатки рома и заказал еще. Деннисон видел, что писатель сильно пьян.
– А что вы думаете о капитане Джеймсе?
– Вы вправду хотите знать мое мнение? – переспросил писатель.
– Ясное дело. Вы согласны с тем, что говорил швед?
– О колониальных фашистах? Нет, этот швед сам не понимал, о чем толкует. Он немного не в себе из-за того парня, который вывалился с его яхты. К тому же во Вторую мировую он воевал за англичан и побывал в немецком концлагере. Так что и теперь, когда война закончилась, наш швед болезненно относится ко всякой жестокости. Его ужасает любое проявление жестокости и насилия, и его взгляд на мир пронизан страхом.
– И все же он ходит на яхте один.
– Да. По-моему, так он пытается успокоить нервишки. Тоже способ. Вы себе не представляете, сколько народу выходит в море только затем, чтобы вернуть себе былую храбрость. Но насчет капитана Джеймса швед не прав. Джеймс не фашист, ни в коей мере. У него нет никаких убеждений, никакой псевдообщественной программы, нету даже намека на истинный садизм.
– В таком случае, он один из ваших с Лондоном и Мальро типичных искателей приключений?
– Нет. Я имел в виду совсем не то, – проговорил писатель, тупо таращась прямо перед собой. – У меня такая склонность, сводить все к чистой теории, все упрощать. Но вы, кажется, спрашивали о Джеймсе? Капитан Джеймс – просто человек, который борется за первозданную чистоту таинственного искусства приключений, вот!
– Вы слишком много выпили. Я с трудом вас понимаю.
– Не понимаете? Давайте я объясню вам свою теорию приключений и их искателей. Бармен, еще рома моему другу!
Деннисон устроился поудобнее и приготовился слушать. Почему бы не выслушать рассказ, который уже оплачен стаканом выпивки, хотя никто и не собирался это сочинение покупать?
– Приключения – это таинственное, мистическое искусство, – начал писатель, понизив голос и прикрыв глаза. – Оно требует огромного самообладания – такого же, как, скажем, йога. У приключений существует строгая иерархия, они подчиняются очень жестким законам. Каждый искатель приключений находит в этой иерархии свое собственное место, выяснив, какой тип действий ему больше всего по вкусу. Нет – скорее, выяснив, на что он лучше всего годится. Я доступно объясняю?
– Конечно, – кивнул Деннисон. – Типы действий.
– Хорошо. В самом низу шкалы стоит война. Она не особенно высоко ценится, разве что у небольшого числа профессионалов – потому что в войнах участвуют слишком многие. Теряется исключительность, понимаете? Затем идет борьба с безликими силами природы – морем, горами, лесами, пустынями, джунглями и всем таким. Еще чуть выше, хоть и не намного, котируется охота на диких зверей, причем желательно с примерно равной степенью опасности для охотника и зверя. Но превыше всего ценятся те искатели приключений – они-то и есть истинные адепты этого искусства, – которые способны совладать с озверевшими людьми, потому что не существует занятия более опасного.
– Вот к ним-то и относится капитан Джеймс, – вставил Деннисон. – Он же воевал с охотниками за головами, и с этими кули, и вообще еще черт знает с кем.
– Погоди-ка, – остановил его писатель. – Прежде чем вознести Джеймса на такую высокую ступень, прежде чем отнести его к истинным искателям приключений, ты должен вспомнить о правилах, о непреложных правилах искусства приключений. А правила эти таковы:
– Истинного искателя приключений не вдохновляет ни патриотизм, ни какая-нибудь великая идея. Это совершенно особые случаи, и не надо путать их с истинными приключениями.
Жизнь истинного искателя приключений полна лишений и невзгод. Единственная достойная его награда, к которой стоит стремиться, – это золото. И то, больше из-за символического значения этого металла, чем ради его денежной стоимости.
Истинный искатель приключений стремится навстречу опасности только для того, чтобы еще раз почувствовать ее терпкий привкус, чтобы попробовать свои силы и победить ее не только материально, но и духовно, – писатель потер лоб и посмотрел на Деннисона. – Ну, и что ты теперь скажешь?
– Похоже, это хорошо продуманная теория, – дипломатично ответил Деннисон.
– Так и есть. Я записал ее в коротеньком рассказике «Правила игры».
– И как, его у вас купили?
– Еще нет. Я подумываю о том, чтобы изменить кое-какие правила.
– Что ж, по-моему, капитан Джеймс вполне соответствует всем этим вашим требованиям к истинным искателям приключений, – сказал Деннисон.
– Не знаю… Есть много путей к просветлению, и приключения, несомненно, один из них. В самом ли деле Джеймс – адепт действия? Вправду ли он достиг блаженного состояния отрешенности от собственной личности? Или капитан такой же заурядный человек, как все остальные, и просто делает свое дело, осмотрительно избегая опасностей, где только можно? Я и в самом деле не знаю. Я думал о том, как он, этакий веселый толстяк, идет по жизни. Внешне все просто – обычный хороший парень, настоящий мужчина. Но за этим фасадом таятся демоны. Он говорит, что ни о чем не мечтает, ничего себе не воображает. Он просто живет так, как другие могут только мечтать. Но так ли это? Так ли это?
Деннисон немного опьянел и стал несговорчивым.
– Я хочу вам кое-что сказать, – начал он. – Вы много чего подмечаете, но кое-что упустили из виду. Во-первых, вы, по-моему, не понимаете, что такое опасность, и что такое смерть, и каково испытать это на собственной шкуре. И вы так и не поймете, что такое настоящие приключения, пока сами не попробуете, что оно такое. И насчет людей вы тоже многого просто не видите. Вы не понимаете, что вот даже я – по-вашему, типичный бродяга – тоже личность и у меня есть свои достоинства. Вы видите только ярлыки, вы видите людей отдельно от того, что их окружает, и не понимаете, что они способны измениться, стать другими. Поэтому они у вас такие схематичные, неживые. Возможно, люди и в самом деле в массе своей типичны. Но каждый отдельный человек изменчив и непредсказуем. Люди убивают, или зарабатывают миллионы, или кончают жизнь самоубийством, а вы можете найти объяснение их поступкам только после свершения факта, но не раньше. И пока вы не научитесь предвидеть, на что способен каждый отдельный человек, вам никогда не понять людей.
– Это просто какой-то злой рок, – вздохнул писатель. – Я вечно встреваю в споры с образованными бродягами. Тем не менее весьма похвально уже то, что вы, мой друг, хотя бы пытаетесь рассуждать.
Писатель качнулся и наклонился вперед так низко, что чуть не съехал на пол, но ему удалось выпрямиться. Он снова потер лоб.
– Наверно, лучше мне пойти к себе на яхту. Я, похоже, пьян, а мне завтра с утра надо поработать.
– Поработать? – удивился Деннисон.
– Над романом.
– И о чем ваш роман?
– Действие происходит во время Второй мировой войны. Несколько солдат попали в плен к японцам на Бирме, и японцы заставляют их копать тоннель под рекой. Группа американских пехотинцев пытается освободить своих из плена, но сперва они должны захватить хорошо укрепленную гряду холмов из желтого песчаника. Гряда вся изрезана ущельями и оврагами – они словно полосы на шкуре тигра. Это символично.
– Звучит неплохо, – сказал Деннисон, помогая писателю добраться до двери.
– Это будет хороший роман! И знаете что? Я был одним из тех парней, что копали этот чертов тоннель! И пусть только эти засранцы из издательства попробуют сказать, что это похоже на Лондона или Конрада!
– Утром мы уходим.
– Удачи! Тебе она скоро очень и очень понадобится. Или, может, капитану Джеймсу.
– Почему это?
– Откуда я знаю? – сказал писатель. – Только у меня какой-то особый нюх на неприятности, я их предчувствую. И еще почти никогда не ошибался.
Писатель, пошатываясь, побрел к своей яхте. А Деннисон пошел вниз, на пирс, где был пришвартован «Канопус».
Перед тем как заснуть, Деннисон раздумывал о том, что разные люди говорят о капитане Джеймсе. Финнерти считает его романтиком, искателем приключений. Швед убежден, что Джеймс – колониальный фашист, а писатель утверждает, что капитан – адепт мистического искусства приключений. Ну а сам капитан уверен, что просто с ним часто случаются всякие неприятности.
«А что думаю я? – спросил себя Деннисон. – Так… Я думаю, что если человек попал в приключения и выбрался из них живым, то он вполне может потом рассказывать о них всякие истории. А Джеймс, конечно же, точно такой же человек, как любой из нас, – точно такой же, как я, и как Хейккла, и как Финнерти, и такой же, как писатель. Приключение длится считаные секунды, а потом можно годами вспоминать и рассказывать о нем. Вот что я думаю.
Впрочем, к чему забивать голову всякой ерундой? У нас с капитаном Джеймсом впереди переход в четырнадцать сотен морских миль. Мы будем вместе по меньшей мере три следующие недели. Вот тогда и посмотрим, с чем его едят.
Однако какого черта меня так занимает, что за человек этот капитан Джеймс? Он будет тем, кем я стану его считать, вот и все. Я всегда должен об этом помнить! Всегда!»
С этой мыслью Деннисон заснул.
Джеймс разбудил его на рассвете. Они наскоро перекусили, поставили парус и закрепили фалы. Деннисон отдал носовые и кормовые швартовы, и яхта под парусами скользнула к выходу из гавани.
Несмотря на такую рань, кое-кто из яхтсменов уже проснулся. Они махали вслед уходящему паруснику и провожали Джеймса и Деннисона гудками сигнальных сирен. Деннисон и капитан погудели в ответ. Вскоре они вышли из гавани и взяли курс на север. Ветер дул попутный, и яхта сразу набрала хорошую скорость. Следующий раз они сойдут на берег только в Санди-Хук.

Глава 2

1

Кеч стремительно рассекал волны. Они шли под четырьмя нижними парусами. Ветер дул справа, и яхту сильно раскачивало. Главный гик был подтянут вантами кверху, так, чтобы его не захлестывали волны, и закреплен предохранительным тросом, чтобы парус не болтало. Деннисон обнаружил, что удержать корабль от поворота в наветренную сторону крайне трудно. Дело осложнялось еще и западным морским течением, которое сталкивалось с поверхностным волнением, поднятым северо-восточным ветром, и усиливало качку. Но Деннисон, вкалывавший до седьмого пота, ворочая тяжеленный дубовый штурвал, был счастлив, как никогда прежде. Если бы кеч шел на моторной тяге, Деннисон за какой-нибудь час притерпелся бы к нему и потерял всякий интерес. Никакое занятие не могло заинтересовать его больше, чем на неделю. Но парусник – прекрасный, древний, невероятно сложный и непрактичный, почти неуместный в этом мире – вдохновил его и приковал к себе.
Капитан Джеймс забросил лаг собственного изобретения. Потом отрегулировал расположение парусов, и кеч пошел ровнее, стал лучше слушаться руля. Паруса наполнились свежим попутным ветром, и кеч, по приблизительным подсчетам капитана, делал теперь почти семь узлов. Остров Сент-Томас совсем скрылся из виду.
Оба они – и Деннисон, и капитан – немедленно втянулись в судовой ритм. Повреждения на шкотах и парусах нужно вовремя отслеживать и чинить. Еду готовили по очереди, в промежутках варили кофе. Переставляли паруса, когда северо-западный ветер сменялся северным. Выкачивали воду из трюма. Подгоняли и ремонтировали снаряжение.
Они сменяли друг друга на вахте, по четыре часа, не считая времени, которое Джеймс проводил за расчетами курса. Вахтенный обязан следить за парусами, свободный от вахты – готовит еду, выкачивает просочившуюся в трюм воду или урывает несколько часов для сна.
Джеймс каждые сутки нес ночную вахту. Он усаживался на крыше каюты, откинувшись спиной на шлюпку и прочно уперевшись ногами в поручень. Каждое утро и каждый вечер, если погода позволяла, он сверял курс по звездам и определял местонахождение судна. Деннисон фиксировал время наблюдений по часам капитана, которые тот одолжил ему на время путешествия. Он всегда проверял точность их хода по корабельному хронометру. И кеч шел на север со скоростью около ста пятидесяти миль в день, подгоняемый устойчивым попутным ветром.
Сент-Томас отдалялся по мере того, как карандаш капитана медленно вычерчивал курс по мелкомасштабной карте. Первой землей впереди были Бермуды, которые теперь находились всего в шестистах милях. Кеч пройдет в двухстах милях от них, а еще через семьсот миль будет Нью-Йорк.
Но сейчас им все равно, где находится земля, – слишком далеко в море они зашли. Это станет важно через несколько недель, но в данный момент они отдались на волю волн, все их заботы связаны с яхтой, ветром, водой и погодой. Осматривая однообразную сине-зеленую гладь океана, который простирался во все стороны, сколько хватало глаз, путешественники вспоминали обозначения штурманских карт: извилистые красные линии зоны ураганов, толстые зеленые стрелки, указывающие течения, оперенные стрелы направлений ветра и окружности, обозначающие штилевые районы.
Но штурманская карта содержала сведения о вероятных и ожидаемых условиях. Она не могла предусмотреть все неожиданности плавания. В таком деле приходилось больше полагаться на барометр, который застыл на отметке 29.9, ветер северо-западный, волнение умеренное. Деннисон и Джеймс следили за скоплением и передвижением облаков, как сухопутный житель следит за маневрами вражеских армий. Любой порыв ветра, любое изменение морских течений, любое колебание температуры и давления могло таить в себе угрозу – слабый отголосок того, что может выкинуть коварное море в следующую минуту.
Их путь пролегал по выверенным территориям, по морским странам океанских просторов. На третий день они дошли до мест, где пришлось распрощаться с попутным ветром. Впереди раскинулись «конские широты», полоса штилей и неожиданных шквалов, одинаково тяжелая как для человека, так и для судна. Через «конские широты» протянулся восточный рукав Саргассова моря. За ним находились воды Бермудских островов со своими капризами, а потом их ждал Гольфстрим и северо-западные ветры.
Попутный ветер ослабел, вести кеч теперь стало легче легкого. На ночных вахтах Деннисон придерживал штурвал одной рукой, лежа на спине и устанавливая курс по звездам, проглядывающим сквозь просветы ночных облаков. Во время долгих ночных вахт делать было нечего, разве что иногда поглядывать на компас, когда звезды меркли в свете восходящей луны.
Ночи летучих рыб. Легкое, необременительное плавание, которое оставляет моряку массу времени на раздумья и грезы, когда вода мягко шипит под носом яхты и кеч скользит по невысоким волнам моря.
Массу времени на раздумья… О Нью-Йорке.
Для чего он собирался попасть в Нью-Йорк? Ах да, за деньгами. Попросить взаймы. Но удастся ли ему выбить деньги из сестры? Вполне вероятно – так ему казалось, пока он рассказывал об этом всем и каждому в Сент-Томасе. Сомнительно – в действительности. Но теперь, оставшись наедине с собой, он находил эту авантюру почти безнадежной.
Деннисон вспомнил сестру, вдову с длинным носом, дамочку в цветастых шелках, которая жила в домике на Грамерси-парк, посвятив себя своим кошечкам и концертам. Что она может ему дать?
Комнату. Комнату и стол, и, возможно, немного карманных денег. На сигареты, скажет она, поскольку знает об этой мужской привычке.
За это благодеяние он будет вынужден выслушивать бесконечные лекции. Что даже похлеще, чем лекции Армии Спасения, и хуже бормотания святых отцов. По крайней мере, Армия Спасения и святые отцы кое-что понимают в жизни. Оливия же не видела ничего, кроме своего Грамерси-парка и фешенебельной части Лонг-Айленда.
Сперва она ударится, так сказать, в обзор. Она по минутам восстановит все тридцать четыре года его существования на грешной земле. Она припомнит, какие перспективы светили ему, когда он вступал в жизнь, – упомянет его образование, определит уровень его интеллекта и его способностей, что будет сильно смахивать на кипу психологических тестов, которыми его пичкали в колледже.
Обзор завершится неутешительным резюме. Что он сделал со своими возможностями и способностями? Ничего, даже меньше, чем ничего! Кто он сейчас? Нищий, бродяга, тип, неспособный нести ответственность за свои действия, не желающий занять подобающее ему место в достойном образе жизни – в Лонг-Айленде и Грамерси-парке.
Затем воспоследствует мольба. Еще не поздно! Изменись! Стань кем-нибудь! Оливия даже отыщет для него возможности  – помощник в обувном магазине, продавец в фирме, производящей пылесосы. Сама по себе работа не в счет, главное – это благородный порыв к труду. Это прежде всего! Стань нормальным человеком, вступи в ряды воинства с серыми мордами, в ряды людишек, которые просыпаются в семь и возвращаются домой в шесть.
И когда он наплюет на ее мольбу и на предлагаемую работу, последуют возражения и аргументы, шаткие и идиотские аргументы о ценности благопристойного образа жизни в этом мире, в мире Оливии. Он никогда не мог ее переубедить. Все это заканчивалось удручающе однообразно: Оливия приказывала ему убираться из ее домика и возвращаться к своей беспутной жизни.
А деньги? Как насчет денег?
Каких денег?
Боже мой, каким же он был дураком, если поверил в то, что праведная Оливия согласится отщипнуть часть наследства своего покойного муженька, деньги, заработанные тяжким трудом, на какую-то шхуну в Ливардсе, школу катания на водных лыжах в Сент-Томасе или поиски подводных сокровищ в проливе Мона? За всю свою жизнь она никогда не выбиралась дальше Нью-Йорка. Подобные места и подобные занятия не являлись ей и в страшных снах, они были так же далеки, как Луна, и так же нереальны, как страна Оз или Зазеркалье. Вполне возможно, она считала, что тропические страны изобретены Голливудом.
Конечно, она займет ему денег – на приличный костюм, чтобы он мог устроиться на работу в какой-нибудь занюханной конторе. Но не больше.
Господи, опять он сплоховал! Опять его разум выкинул какую-то нелепую шутку, заставив принять желаемое за действительное. Он ведь мог стать помощником капитана на «Люси Белл» и вести сейчас к Малым Антильским судно, груженное твердой древесиной и цементом. Он мог принять предложение Тони Эндрюса и плыть к Никарагуа. И вместо всего этого он направляется к единственному городу, куда он поклялся никогда больше не приезжать, – к этому проклятому Нью-Йорку!
Деннисон сокрушался по этому поводу долгими тихими ночами и жаркими днями. Ветер оставался слабым и переменчивым. Они вступали в царство «конских широт».
Стоял конец октября. В Нью-Йорке его ждала зима.
Она никогда не даст ему денег. Как же он выберется из Нью-Йорка? Конец сезона, найти яхту, отправляющуюся на юг, практически невозможно. При нем до сих пор были документы на право вождения судов, но они, наверное, стали недействительны после того, как он смылся с корабля несколько лет назад, в Порт-Саиде. А если даже и нет, на берегу сейчас толкутся толпы моряков, шатающихся по грязным кварталам дешевых баров в поисках вакансий. Спрос на парусники резко упал. Как же он выберется из этого чертова города?
И с какой радости он вообще поперся в Нью-Йорк? Его жизнь проходила между призрачными границами Тропика Козерога и Тропика Рака, таинственными границами, которые он никогда не нарушал. Когда все вокруг говорило «нет!», почему же он ослушался? Как он мог забыться?
Этим вечером, поглядев на карту, он обнаружил, что они уже минули Тропик Рака. Кеч шел через тридцатый градус, широту Святого Августина. Впереди их ждали Нью-Йорк и зима.

2

Прошло четыре дня с тех пор, как их парусник покинул Сент-Томас. Попутный ветер иссяк, оставив их у границ «конских широт». Легкий бриз, дующий то с северо-востока, то с северо-запада, подгонял кеч. Предохранительный трос был смотан, и яхта ложилась с галса на галс, пытаясь уловить малейшее дуновение. Иногда на горизонте возникали шквалы, но их ни разу не зацепило. С юга шла зыбь, свидетельствуя о далеких штормах.
Деннисон и Джеймс поставили грот. Теперь кеч шел на север, к Нью-Йорку, длинными галсами.
На пятый день, в час пополудни, Джеймс закончил вычисления и взялся за штурвал. Кеч был в прекрасном состоянии, если не считать трапа: одна из ступенек треснула и была залатана кое-как. Яхта скользила по волнам на крыльях восточного ветра. Деннисон вместо того, чтобы вздремнуть пару часиков, остался на кокпите, чтобы поговорить с капитаном. Разговор тек вяло, жара стояла страшная. Говорили о трудностях подводных работ.
– Забавные истории расказывают про осьминогов, – сказал Джеймс. – Что вроде бы они хватают ныряльщиков, и тому подобное. Видел фильмы про этих тварей?
– Ага, – ответил Деннисон. – Ныряльщик ухлопывает осьминога, а потом вплывает в пещеру, забитую сокровищами.
Они оба усмехнулись.
– Осьминоги! – фыркнул Джеймс. – Сейчас самое страшное – это акула, особенно если она тащится за судном несколько дней подряд, подбирая отходы. Наверное, она считает, что человек – тоже разновидность отходов.
– Разве она не права? – спросил Деннисон.
– Ясное дело. Какая разница: апельсиновая кожура или ноги-руки? Для голодной акулы все – харч. А вот барракуда – это еще похуже. Ты слыхал о большой барракуде, что живет под пирсом яхт-клуба?
– В Сент-Томасе? Вы мне не сказали о ней, когда посылали осмотреть дно яхты.
– Ну, – ответил Джеймс, – все говорят, что она безвредна. Детишки обожают прыгать на нее и пугать. Вот такая странная барракуда. А мурены?! Такие здоровые сволочи, длинные, будто угри, они любят гнездиться в темных углах и старых трещинах, сидят там и ждут, когда кто-нибудь проплывет мимо. Страшное дело!
– Еще бы, – согласился Деннисон. – А какое оборудование вы собираетесь забирать в Нью-Йорке, кэп?
– Кое-какое снаряжение хранится в гараже у одного моего приятеля. Парочка касок, скафандр, шестиваттовый генератор, глубоководный лот и остальные причиндалы. Почти все их придется чинить. А еще мне надо будет купить воздушный компрессор, да, скорее всего, и металлоискатель. – С минуту он помолчал. – Потом запасной якорь и приличный моток тросов. Собственно, не помешает и прочный парус для грота.
– Дорогое удовольствие, – заметил Деннисон.
– Угу. Но есть у меня на примете пара ребяток, которые могут раздобыть его для меня. Если не получится, обойдусь тем, что есть.
Выходит, капитану тоже нужны деньги. Черт, а кому они не нужны! Самое время напомнить о его намеке на то, чтобы Деннисон остался и помог ему в поисках затонувших судов.
Деннисон отважился:
– Мне бы хотелось работать с вами, кэп, и дальше.
Джеймс смерил его задумчивым взглядом. На капитане были только шорты и фуражка да повязанный вокруг шеи платок. На поясе, на ремне, висел складной нож со свайкой. Капитан Джеймс поскреб живот и задумался. Он был крупный, широкогрудый, с багровым лицом, обгоревшей до красноты шеей, усыпанный повсюду, даже на спине, веснушками, и нависающим над поясным ремнем брюхом.
– Честно говоря, – наконец произнес он, – я не уверен, что смогу выплачивать тебе жалованье. Скорее всего, нет. Денег у меня – кот наплакал. Но если ты согласен работать в расчете на долю прибыли…
– Конечно, – быстро сказал Деннисон, даже слишком быстро.
– …или только за еду и крышу, пока у меня не появятся бабки, – закончил Джеймс.
– Даже за это, – повторил Деннисон, распрощавшись с надеждой подзаработать деньжат.
– Ладно, посмотрим. Я бы не прочь оставить тебя, но в Нью-Йорке у меня есть пара дружков, которые могут решить взяться за это дело, ну, и вложить кое-какие деньги. Может, они сейчас не при деле и захотят подработать? Сам знаешь, каково оно.
– Знаю, – отозвался Деннисон, стараясь казаться беззаботным.
– Но если получится, я бы взял тебя, – закончил Джеймс. – Если бы только не финансовые проблемы. Ну, поглядим, когда прибудем в Нью-Йорк.
– Хорошо, – сказал Деннисон и пошел в каюту.
Развалившись на койке, спиной к стенке каюты, Деннисон прокручивал про себя их разговор. И пришел к выводу, что, скорее всего, капитан его не возьмет. С кем-кем, а уж с ним такое случалось сплошь да рядом. Случайные встречи, случайная дружба, случайные развлечения, а в результате Деннисон всегда оказывался за бортом. Может, сейчас капитан и подумывает, а не взять ли его, но сейчас-то они в море, один на один, окруженные бесконечными просторами. В Нью-Йорке все будет по-другому, как только капитан встретит своих дружков. А нет, так он спокойно может взять одного из молокососов, только что окончивших колледж, или молодого болвана, согласного вкалывать день и большую часть ночи за спасибо, схватывающего все на лету, да еще с набитым кошельком вдобавок. Или Джеймс может передумать и нанять на Багамах какого-нибудь негра, на которого и тратиться не надо.
Итак, сам он опять останется с носом, на этот раз еще и в Нью-Йорке. Безусловно, пускаясь в это плавание, он понимал, что шансы зацепиться на кече невелики, но тогда, в Сент-Томасе, ему казалось, что все сложится наилучшим образом.
Подгоняемый неустойчивым переменным ветром, кеч все дальше забирался в «конские широты». Скорость судна продолжала падать; за пятый день они прошли только семьдесят две мили, за шестой – шестьдесят. Близились границы Саргассова моря. На поверхности воды появились плавучие пряди водорослей, длиной в десять-двадцать футов, желтые и зеленые островки на сине-зеленой глади моря.
Деннисон впервые путешествовал через Саргассово море. Он был заинтригован. Так вот какое это море, которого панически боялись древние мореплаватели! Они рассказывали душераздирающие истории о кораблях, попавших в сети коварных водорослей, застывших посреди моря, беспомощных и неспособных двинуться с места.
Но все это были обычные побасенки, которые так любят рассказывать моряки. Наглая ложь, поскольку в рыхлых длинных лохмотьях водорослей не смогла бы застрять и надувная лодка, не то что мощный стремительный парусник. Самое большее, чем могли досадить эти водоросли, – обмотаться вокруг лага и засорить его катушку.
Днем паруса кеча ловили каждое дуновение ветерка, чтобы хоть немного продвинуться на север. Долгие минуты, когда, казалось, воздух вообще не шевелился, кеч все же продолжал двигаться вперед, влекомый самым легким бризом, который, похоже, существовал только для этой прекрасной яхты. Деннисон понял, какой это чудесный парусник.
Ему очень нравилось вести «Канопус». На нем можно было смело отправляться куда заблагорассудится – в любую точку земного шара, бродить по всем океанам Земли и бросать якорь, где твоей душе угодно. Этот корабль мог дать такую свободу действий, о какой Деннисон раньше и не мечтал. Это был и дом, и транспортное средство, и способ подзаработать, и масса удовольствия впридачу. Человек, у которого была такая яхта, все равно что владел целым отдельным государством. Он мог даже не платить за стоянку в портах, если бросал якорь в гавани, а не приставал к пирсу. А питаться можно было бы рыбой, которую наловишь с корабля. А когда понадобятся деньги, можно было бы сдать яхту на время кому-нибудь или катать по морю туристов.
Дом, транспорт и источник заработка. Иными словами, Деннисон рассматривал кеч как нечто вроде солидного банковского счета. Говорили, что капитан заплатил за этот кеч восемь тысяч долларов. Сущая ерунда! В Нью-Йорке за него запросто отвалят двенадцать, а то и пятнадцать тысяч – это верняк!
А возможно, и больше. С такими деньгами человек уж точно может делать все что заблагорассудится.
Ранним утром седьмого дня Джеймс заметил слабенький столбик дыма на восточном горизонте. Он послал Деннисона вниз за биноклем. Деннисону пришлось хорошенько покопаться в ящике капитанской тумбочки, пока он отыскал то, что требовалось. В том же ящике, в самом углу, лежал и бумажник Джеймса. Деннисон из чистого любопытства раскрыл его. Он сильно удивился, когда насчитал там больше двух с половиной тысяч бумажками по пятьдесят и двадцать долларов. Скорее всего, это была только часть денег, которые капитан снял со счета вместе с теми, на которые купил кеч.
И он еще говорит, что почти разорился!
Деннисон положил бумажник на место и поднялся с биноклем на палубу. Но облачко дыма уже развеялось, и не было никаких признаков судна, которое его оставило.
Деннисон отнес бинокль обратно в каюту и положил на место, в тот самый ящик, откуда брал. На этот раз он задержался, чтобы поподробнее изучить капитанский бумажник. Кроме денег, там была кредитная карточка, водительские права, выданные в Мэриленде, маленькая банковская книжка – на текущем счету капитана Джеймса в Нью-Йоркском банке, как оказалось, хранилось три тысячи двести сорок долларов шестьдесят центов!
«Разорился! Да этот старый прохвост меня просто дурачит! – думал Деннисон. – Куда же подевалась ваша хваленая прямота и честность, а, капитан Джеймс? Похоже, я узнал, что вы за человек на самом деле. Когда двое затеряны в открытом море, они, хочешь не хочешь, узнают друг о друге все. И теперь я знаю, что вы ничем не лучше любого из нас, капитан Джеймс! Вы просто ловчее треплете языком, рассказывая свои истории, вот и все!»

3

Долгими жаркими днями и ночами, когда время тянулось невообразимо медленно, Деннисон постоянно размышлял о капитане Джеймсе и его кече. Эти мысли были неотвязными, избавиться от них не было никакой возможности. Яхта была единственным прочным, определенным местом в огромном безликом океанском просторе, который раскинулся впереди и позади. Время и пространство перестали существовать, оставалась одна только яхта, прокладывавшая свой путь в безбрежном сине-зеленом океане. Временами Деннисону казалось, что в мире никогда не существовало ничего другого, кроме этой яхты и неизменного океана. Во всех смыслах корабль был сейчас для него целым миром, который несется по своей собственной орбите в неверной и таинственной вселенной. Капитан Джеймс был единственным, кроме него, обитателем этого мира, и судьбе было угодно сделать его господином, а Деннисона – рабом.
Корабль, прекрасно оснащенный и ухоженный, сложный и живущий как будто своей собственной жизнью, был для Деннисона единственной реальностью в настоящем. Но корабль был в то же время и его будущим, потому что все мечты и надежды Деннисона были сейчас связаны с этим кораблем. Это была единственная альтернатива невыносимым мыслям об Оливии и Нью-Йорке.
Но корабль принадлежал капитану Джеймсу. Эта внезапная мысль оборвала мечтания Деннисона. Все надежды и приятные картины будущего рассыпались в прах от осознания этого. И мечтания Деннисона стали несколько иными.
Чтобы отвязаться от неприятных и досадных мыслей о Джеймсе, Деннисон стал воображать, что капитан, например, вывалился за борт или его настигла какая-нибудь другая опасность из тех, что подстерегают человека в море.
Если бы капитан погиб…
«Тогда яхта стала бы моей, – думал Деннисон. – Я сам довел бы ее до Нью-Йорка и передал наследникам капитана, естественно, с соответствующими выражениями сочувствия. Но не стал бы упоминать о двух с половиной тысячах, что лежат в капитанском бумажнике. В самом деле, почему бы и нет? Это для них такая мелочь! Кроме того, ничего невозможно доказать. А я получил бы неплохую сумму для начала.
Но почему, собственно, я должен возвращать кеч его наследникам? У такого человека, как этот Джеймс, может вообще не найтись никаких наследников. Родители его наверняка уже давно умерли. Жены у него не было, это точно. Какие-нибудь дальние родственники – может, один-два кузена? Да их попробуй еще разыскать. Наверняка они ничего не знают про кеч и не стали бы интересоваться, если бы я вообще не привел парусник в Нью-Йорк.
Если бы капитан был мертв, я с чистой совестью мог бы оставить яхту себе и загнать ее, например, в Порт-о-Пренсе или Веракрусе. Там можно продать судно безо всяких документов на право собственности, и никто не станет задавать вам никаких глупых вопросов. Конечно, цену придется сильно сбавить. Может, удастся толкануть кеч тысячи за три. Или за четыре, если пойти в Южную Америку. И это плюс те две с половиной тысячи, что лежат в капитанском бумажнике. Почти семь тысяч – очень даже неплохо!
Если бы только этот чертов капитан свалился за борт и пропал где-нибудь в море…
Черт, да лучше я не буду вообще продавать этот кеч! Стоит только поменять рангоут и такелаж, перенести дальше к корме – и кеч будет не узнать. Закрасить регистрационные номера и заново зарегистрировать его в Сен-Мартене.
Но здесь можно ненароком наткнуться на кого-нибудь из Сент-Томаса.
Тогда – к черту Карибское море! На борту полно провизии, воды – полные баки. Значит – на юг! На Ямайке пополнить запасы, по Панамскому каналу проскочить в Тихий океан, а потом можно идти хоть на Маркизские острова, хоть на Фиджи. Островов там до черта, и никто не станет приставать с дурацкими вопросами. Острова, яхта и две с половиной тысячи налички в кармане – это же рай земной!
Если только этот капитан свалится за борт…»
Впрочем, Деннисон подумал, что с капитаном Джеймсом вряд ли случится такая неприятность. Крупный, с виду неуклюжий капитан двигался по палубе мягко, словно огромный кот. Он ни разу не потерял равновесия, не споткнулся, его тело отвечало на малейшие рывки и неожиданные повороты судна. Очень сомнительно, чтобы человек, который чувствует себя на яхте как на твердой суше, ненароком вывалился за борт. Капитан Джеймс был из тех людей, с которыми, по любым расчетам, всякие несчастные случаи на море происходят реже всего.
Но ведь есть и другие варианты, напомнил себе Деннисон. Например, если внезапно рванет ветер, гик дернется и по пути двинет капитана по затылку. Вот и все – делов-то! Не нужен даже главный парус – капитану вполне хватит и гика от кливера, если только это случится внезапно…
Но и такая случайность – большая редкость. И вполне вероятно, что даже тогда Джеймсу удастся как-нибудь увернуться. Он такой мужик, что эти неприятные случайности для него – привычное дело…
Что же остается?
Убийство, естественно.
О боже, нет!
Ну, конечно же, нет. Но ведь никому не повредит, если Деннисон будет просто размышлять об этом, прикидывать, как все могло бы произойти, представлять в воображении…
Убийство – это значит зал суда, присяжные, полицейские. «Господа присяжные! Слушается дело о преднамеренном убийстве капитана Джеймса. Суду представлены убедительные доказательства того, что обвиняемый Деннисон, действуя преднамеренно и по предварительному замыслу…»
Но как эти крючкотворы сумеют что-нибудь доказать? Нет ведь никаких свидетелей! Присяжные могут подозревать все, что им угодно, но ничего не смогут доказать – без свидетелей и без тела!
Состав преступления. 
А мотив?
«Джентльмены, я понятия не имею, о чем идет речь. Мы с капитаном Джеймсом были хорошими друзьями. Собирались вместе вести поиск останков затонувших кораблей в Карибском море. Я намеревался внести в дело свою долю – спросите хоть мою сестру».
(Оливия наверняка солжет ради меня, если дело будет идти о жизни и смерти.)
«Еще раз говорю вам, мы были друзьями. Хорошими, близкими друзьями. Подружились мы на острове Сент-Томас. Почему еще, как вы думаете, он выбрал именно меня, а не кого-нибудь другого, чтобы плыть вместе с ним до Нью-Йорка? Дружеское расположение, джентльмены! Кроме того, заметьте, джентльмены: капитан Джеймс был намного старше меня. Капитан был для меня все равно что отцом, и сам он относился ко мне как к родному сыну. Мне не раз приходилось слышать, как капитан Джеймс выражал пожелания, чтобы „Канопус“ когда-нибудь достался мне – если с ним, с капитаном, что-нибудь случится…
Нет в записях? Господи, ну неужели недостаточно простого честного слова? Чего вам еще надо? Если вы считаете, что я не по праву оставил судно за собой – что ж, я с радостью передам его законному владельцу. Я действую так только потому, что капитан Джеймс, прежде чем с ним произошел этот прискорбный случай, намекал, что я, его компаньон, скорее всего, буду его единственным наследником. Он говорил, что родственников у него не осталось…»
Они, конечно же, никак не смогут признать виновным человека, который так решительно, прямо, честно и открыто строит речь в свою защиту! В худшем случае ему светит разве что условный приговор.
Деннисон еще раз все хорошенько обдумал и пришел к заключению, что дело складывается как нельзя лучше. Свидетелей нет, состава преступления – нет, мотив – весьма сомнительный. Что останется делать присяжным? Признать его виновным в убийстве? По подозрению, весьма неопределенному и без малейших доказательств? Нет, на это они ни за что не решатся! Они ни за что не признают его виновным.
Впрочем, может, у него вообще не возникнет никаких неприятностей с властями. Поглядеть хотя бы на того шведа! Путешествует вокруг света, повсюду рассказывая о парне, которого смыло волной с его яхты. Естественно, очень сожалеет об этом случае. Несчастном случае.
Но кто, кроме самого шведа, может знать, был это несчастный случай или убийство? Судя по всему, что известно об этом случае, швед запросто мог хладнокровно прикончить того беднягу, выкинув в море. А теперь, чтобы полностью насладиться местью, разъезжает по свету, с демонстративной скорбью рассказывая жалостливые байки о том, как ему не повезло.
А предположим, к примеру, что с капитаном на самом деле произойдет какой-нибудь несчастный случай? Стал бы я беспокоиться, что меня могут обвинить в убийстве?
Конечно, нет! Путешествие на паруснике по океану – чертовски рискованная игра. С тобой может случиться все, что угодно!
А если, кроме меня, никто не будет знать, как все было на самом деле, то какая тогда разница – убийство это или просто несчастный случай?
Никакой.
Какая разница, каким образом человек умер на самом деле?
Да никакой разницы!
И кто притянет меня к суду за это?
Только я сам. Только моя совесть.
Совесть! Деннисон рассмеялся. Греки придумали эту треклятую совесть как литературную уловку. Фрейд и церковники заставляют нас относиться к ней с почтением. И все лицемерно превозносят совесть, точно так же лицемерно, как Бога, в которого на самом деле не верят, и нравственные устои, которых никто больше не соблюдает. Смех, да и только!
Деннисон читал рассказы об убийцах, которые сами признавались в содеянных преступлениях, понукаемые безжалостными угрызениями мелкой и несчастной твари – совести. Вроде бы идеальное преступление, но убийца так изглодан своей горестно стонущей совестью, что предпочитает за лучшее сдаться в руки правосудия. Подобный идиотский прием встречался у авторов достаточно часто, что приводило Деннисона в исступление.
Совесть! Ха! Он мог бы убить капитана запросто, как прихлопнуть надоевшую муху, и не почувствовать ни малейшего укола раскаяния. Точно так же, как мог укокошить того проклятого негра в Сент-Томасе, и укокошил бы наверняка, если бы этот ублюдок не взял руки в ноги и не смылся, спасая свою шкуру.
«Мне безразличны любые вопли потревоженной совести, – думал Деннисон. – Я останусь глух к ним, пока не завоюю себе место под солнцем. Убить человека? Дьявол, я делал это – и со мной все в порядке! Конечно, говорят, что на войне все по-другому. Но я не верю в эту ерунду. Я вам не какой-нибудь вшивый патриот. Как по мне, убийство – всегда убийство. И нет никакого оправдания убийству, ради чего оно бы ни совершалось.
Я легко мог бы прикончить капитана – конечно, если бы захотел».

4

Кеч плыл на север, солнечные дни сменялись закатами и вечерними сумерками, потом приходила ночь, усыпая сияющими звездами величественный небесный свод. Стоя у румпеля долгими ночами, Деннисон смотрел на прекрасную картину звездного неба. Звезды медленно плыли по безоблачному черному небосводу, спускаясь к западу, давая дорогу новым светилам, встающим на восток. Он заново знакомился с Медведицами и Орионом, этими верными небесными спутниками. Нашел по астрономическому атласу Близнецов и Андромеду и даже выискал Канопус, звезду, давшую имя яхте.
На девятую ночь Деннисон так же дежурил у руля. Он смотрел, как небо на востоке светлеет, занимается заря. Затем над горизонтом показался узкий краешек солнца. Солнечный диск поднимался все выше и выше, и наконец пустынную водную гладь озарило утро.
Солнечный окоем пересекала неширокая темная тучка. Между тучей и морем Деннисон разглядел косые черные линии. Приближался шквал, и как раз с наветренной стороны.
«Может, еще и пронесет», – подумал Деннисон. И несколько мгновений ему казалось, что шквал действительно их минует. Деннисон глянул на компас и выровнял курс. Но когда он снова поднял голову, шквал шел прямо на их кеч. Черные косые дождевые струи надвигались с ужасающей быстротой, и спокойные волны уже подернулись рябью под порывами приближающегося неистового ветра.
– Шквал! – заорал Деннисон. – Давай наверх!
Он быстро освободил фал фока, и парус упал на кокпит. Шквал был уже меньше чем в пятидесяти ярдах от яхты, на траверзе. Деннисон круто заложил руль, чтобы встретить первый удар кормой.
Джеймс вылетел на палубу весь взъерошенный, с красными и опухшими со сна глазами. Бросив один-единственный взгляд на приближающийся шквал, он ринулся к грот-мачте и на бегу рывком распустил узел фала, удерживавшего грот, потом поспешил к кливеру и стакселю.
Ударил первый дождевой залп. Деннисон никак не мог развернуть судно кормой к ветру. Штурвал накрыло складками упавшего грота, и толком повернуть его не получалось. Деннисон отбросил ткань в сторону, но складки парусины зацепились за руль. Пришлось их распутывать. Порыв шквала налетел сбоку и развернул кеч бортом к ветру. Яхта накренилась. Капитан Джеймс тем временем воевал с кливером, который застрял на середине мачты. Наконец он дернул изо всех сил, кливер освободился и упал вниз. Джеймс, путаясь в складках парусины, стал пробираться к стакселю.
Деннисон боролся с румпелем. Он почти ничего не видел – косые струи дождя больно хлестали по лицу, заливали глаза. Шквал бушевал уже в полную силу. Бешеный ветер сорвал спущенный только наполовину стаксель. Капитан Джеймс не устоял, его рвануло вперед вместе со стакселем. Ветер неистово трепал парус, а Джеймс намертво вцепился в переднюю шкаторину и дергал что было сил, стараясь сорвать стаксель. Снова застряла! Но вот внезапно стаксель соскользнул вниз по своей мачте. Двойной блок, закрепленный на верхушке упавшего паруса, едва не раскроил капитану голову. Джеймс отпрыгнул назад, спасаясь от просвистевшего совсем рядом блока, но споткнулся о кнехт и упал на палубу, прямо в ворох мокрой парусины и перепутавшихся фалов.
Деннисон видел, что капитан упал. Кеч был повернут к ветру кормой и немного – правым бортом, как раз сейчас его снова начало разворачивать. Деннисон не знал и никогда не узнает, случайно или нет он сделал в следующее мгновение именно то, что сделал.
Почувствовав, что яхту снова разворачивает ветром, Деннисон сильно вывернул руль, стараясь ее выровнять. Только на этот раз он вывернул руль не в ту сторону, что нужно. Яхта крутнулась вокруг длинного киля и встала бортом к ветру и бушующему морю. Ветер тут же ударил в подставленный борт, мачты заскрипели от перегрузки, и яхта сильно накренилась – еще немного, и она могла бы перевернуться.
Капитан Джеймс, запутавшийся в стакселе и беспорядочном ворохе разбросанных по палубе снастей, покатился вниз. Он попытался уцепиться за поручень, промахнулся и перелетел через борт, в воду.
Деннисон не выпускал из рук румпеля. Но вот кеч неуклюже выровнялся и закачался на волнах. Ветер утих. Бешеный шквал пронесся дальше так же быстро, как налетел.
Деннисон тупо уставился на нос судна, пытаясь осознать, что же произошло. На палубе никого не было – только груда промокших парусов и путаница фалов.
Капитан вывалился за борт.
Какое-то мгновение Деннисон раздумывал, что можно такого предпринять, чтобы помочь капитану Джеймсу. Он даже начал приподниматься со своего места, но резко сел обратно. Джеймса смыло за борт во время шквала! Вот именно! Капитан перестал существовать, исчез с яхты, из мира, из жизни. Мечты Деннисона обернулись явью. Капитана больше нет! Деннисон остался один, и кеч теперь принадлежит ему.
Его охватило необъяснимое чувство триумфа. Судьба, которая никогда не была с ним ласкова и упорно подкидывала одну гадость за другой, почему-то решила наконец передохнуть. И очень вовремя! Проклятье, это первый подарок судьбы за тридцать четыре года. Корабль, деньги – и все это его, только его! Теперь-то как раз и начнется настоящая жизнь. То, что капитан исчез, не поразило Деннисона, не вызвало никаких сожалений. Он даже не удивился. Ему казалось, что все так и должно было случиться, что это было предопределено с самого начала. И, выкинув из головы неудачливого капитана, Деннисон начал строить планы.
Ему не хотелось идти в Нью-Йорк. К черту Нью-Йорк! На борту полно воды и пищи. Можно проложить новый курс, на юго-запад, к Панамскому каналу, а там его ждут не дождутся далекие южные острова Тихого океана.
Но при переходе по каналу у него могут спросить документы… Это рискованно. Может, лучше отправиться на юг, обогнуть мыс Горн…
Стоп, погоди-ка! Какого черта? Он ведь запросто может выдать себя за капитана Джеймса. И никто на канале ни о чем его даже не спросит. Разве что попросят показать сертификат на право вождения судов. А в таких сертификатах обычно значится только имя и адрес владельца. Там ни слова не сказано о внешности владельца, дается только описание судна, его длина, место изготовления, максимальное водоизмещение, мощность мотора и все такое прочее. Он запросто может воспользоваться документами Джеймса – это совершенно безопасно.
Да они вообще могут не потребовать никаких документов!
Конечно, сейчас ему предстоит немало потрудиться, и лучше с этим не откладывать. На «Канопусе» после этого шквала такой беспорядок! Нужно срочно этим заняться, привести все в надлежащий вид. А потом надо будет спуститься вниз, разобраться в картах…
Внезапно волосы у Деннисона встали дыбом, в животе похолодело. Как будто ниоткуда возникла рука и ухватилась за поручень.
Деннисон не мог пошевельнуться, только смотрел прямо перед собой, широко раскрыв глаза. Появилась вторая рука. Потом показались голова и плечи капитана Джеймса, который тяжело подтянулся на поручне и пристроил локти на фальшборт. Тело капитана все еще свисало за бортом. Деннисон заметил, что совсем рядом с капитаном через борт свисает несколько складок кливера. Забраться по ним на палубу будет легче легкого.
Деннисон поднялся на ноги. Яхта качнулась, и его едва не сбросило с кокпита.
– Оставайся, где стоишь! – крикнул Джеймс. – Без тебя выберусь!
Деннисон послушно опустился обратно на кокпит. Капитан Джеймс выжидал. И когда яхта вновь накренилась, он рывком подтянулся. Но даже сил капитана Джеймса не хватило, чтобы перебросить усталое тело через высокий фальшборт.
Тут Деннисону пришло в голову, что он мог бы покончить с капитаном одним ударом. Он вскочил и подался вперед.
Яхта заложила крутой вираж, и Джеймс напряг все силы для решающего броска. Он перевалился через борт, с трудом поднялся на ноги и вцепился в главный гик. Деннисон снова присел на кокпит. Джеймс подковылял к нему, придерживаясь за гик, и опустился рядом.
– Пронесло! – выдохнул Деннисон, гадая, отражается ли на его лице все, что он на самом деле думает, или нет. Станет ли Джеймс обвинять во всем его?
– Еле выкарабкался, – прокомментировал капитан.
Деннисон кивнул.
– Не думаешь о подобном, пока это не сваливается тебе на голову, – сказал капитан и усмехнулся. Деннисон усмехнулся тоже, его переполняло восхищение капитаном.
Шквал был сейчас далеко по левому борту, и небо у них над головой сияло голубизной. Кеч выглядел так, словно по палубе прошелся ураган. На обеих ногах Джеймса наливались синяки, а руки были содраны в кровь.
– Вы бы смазали ссадины йодом, – предложил Деннисон.
– Понятное дело. В следующий раз, будь добр, предупреди меня чуточку пораньше, когда увидишь, что идет шквал.
– Хорошо, – ответил Деннисон.
Капитан спустился в каюту.
Старый дурак ничего не заметил!
Судьба и случай снова плюнули Деннисону в лицо. «Чуть-чуть удачи, – подумал Деннисон, – и кеч был бы уже мой. Кеч и две тысячи шестьсот долларов, плюс полная свобода. Страх Господен, что вытворяет жизнь, чтобы посмеяться над человеком!
Мне никогда не везет. Успех всегда сопутствует кому-то, но не мне.
Все, что у меня есть, я вынужден брать с боем».

5

После шквала Деннисон впал в глубокую и безнадежную депрессию. Удача была так близко! Прямо сейчас, если бы все шло как надо, он был бы единоличным владельцем кеча с почти тремя тысячами в кармане и шел в Панаму, а там и в Тихий океан. Он был бы хозяином своей собственной судьбы, сам, без дураков, и ни у кого не просил бы милостыни.
Вместо этого он оставался слугой, работал на чужой яхте, направляющейся прямиком в Нью-Йорк, и ему ничего не светило в будущем, кроме жалких меблированных комнат. Уколы праведного язычка сестры, потеря остатков чувства собственного достоинства, изнурительная борьба за побег из мрачного северного города и возвращение на какой-нибудь тропический островок без копейки за душой…
Ради всего святого, ну почему капитан не сдох во время этого шквала!
Деннисон видел только один проблеск надежды во мгле, которая окутывала его настоящее и будущее. Раз уж такое однажды произошло, почему бы ему не случиться снова? Все еще может повернуться к лучшему.
Если капитан упадет за борт…
«Довольно, пора называть вещи своими именами. Если я убью капитана. И не нужно ждать следующего шквала».
Деннисон преисполнился гордости самим собой, когда подумал о слове «убийство». Так честнее. Нужно смотреть фактам в лицо. Больше никаких грез о случайном совпадении, никаких мечтаний на тему «Ах, если бы!». Раз уж удача, судьба или случай не приходят ему на помощь, он сам должен себе помочь.
Разве он не в состоянии ухлопать этого тупого, жирного, наглого и самоуверенного капитанишку? Да каждый день представляется куча шансов. Может ли он воспользоваться одним из них?
Конечно, может!
Деннисону пришлась по вкусу мысль о том, что он – убийца. Он станет одним из немногих, одним из тех отчаянных типов, которые не останавливаются ни перед чем. Он войдет в круг избранных, в братство проклятых и отверженных. На его лбу будет гореть клеймо, посвященные смогут увидеть эту надпись: «Держись подальше от этого парня». В его глазах зажжется огонь, и тот, кто разглядит этот пламень, десятой дорогой обойдет человека, чьи деяния начертаны на лице.
Никто не думает смеяться над убийцами.
Деннисону ужасно понравилась эта идея, но он не собирался приводить ее в исполнение немедленно. Сперва нужно все тщательно обдумать, взвесить все варианты и выбрать лучший.
Убийство принесет ему яхту стоимостью по меньшей мере пять тысяч плюс почти три тысячи долларов наличными.
Шансов, что убийство раскроют, никаких.
Что до самого дела, до совершения этого убийства… Ну, быть-то убийцей неплохо, но совершить убийство своими руками неприятно. Да, он должен взглянуть правде в глаза. Ему нравится тайно лелеять мысли об убийстве. Но совершить его страшновато.
Деннисон попытался отыскать причину этого страха, но мысли ускользали. Ему было даже трудно сосредоточиться. Он сильно обгорел на солнце. Хотя он прекрасно знал о коварстве тропического солнца, но последние несколько дней не позаботился о том, чтобы защитить себя в должной мере. Что только не вытворяет солнце в открытом море! Теперь Деннисон напялил рубашку с длинным рукавом и шляпу. Но солнце продолжало обжигать запястья и затылок. Его грудь и спина стали алого цвета, и время от времени обморочно кружилась голова.
Ладно, оставим это. Нужно думать о предстоящем убийстве.
Все должно произойти в мгновение ока. Когда это страшное мгновение пройдет, начнется новая жизнь. Провала быть не может – человек, способный убить, способен на все!
Вот и хорошо. Он убьет капитана.
В течение нескольких дней Деннисон чувствовал себя как после принятия доброй дозы наркотиков. Его пьянила мысль о том, что он может совершить убийство, может прямо в эту самую минуту, а возможно, в следующую. Восторг высшей пробы наполнял его сердце, он знал, что его жертва ни о чем не подозревает и не будет подозревать, пока не станет слишком поздно. Тогда страх и животный ужас промелькнут в глазах несчастного – но только на миг.
Когда капитан будет спать на своей койке, Деннисон подкрадется к нему, сжимая нож. Может, стоит сделать это прямо сейчас? Когда капитан поднимал голову, чтобы взглянуть на вымпел на верхушке мачты, Деннисон исподтишка следил за толстяком, который, казалось, вот-вот потеряет равновесие. Стоит подскочить к нему и толкнуть…
– Что за чертовщина творится с тобой в последнее время? – спросил Джеймс в полдень одиннадцатого дня.
– Со мной? Ничего.
– Ты выглядишь странно.
– Да ничего со мной не творится, кэп.
– Ты недавно скалил на меня зубы. С чего бы это?
– Просто так. На солнце обгорел, – ответил Деннисон, поскребывая щетину на подбородке.
– Да ну? Ты что, заныкал где-то бутылку?
– Нет! Я не пью, кэп!
– А ну, дыхни.
– Кэп!
– Слышал, что говорю? Подойди ко мне и дыхни, черт тебя возьми!
Деннисон покорно подошел к капитану и дыхнул ему в лицо. Джеймс пожал плечами.
– Гм, ты совсем не пьян. Но запомни, Деннисон: перестань ходить вокруг меня и скалить зубы.
– Хорошо.
– Я не позволю хихикать надо мной, понял? – продолжал Джеймс. – Особенно всякому безденежному сброду. Потому прекрати эти свои штучки!
– Я и не думал смеяться над вами! – запротестовал Деннисон.
– Прекрати! – повторил Джеймс и отвернулся.
Деннисон с трудом сдерживал ярость. Его ткнули мордой в грязь, поставили на место, осадили, утерли нос! И кто? Человек, которого он собирается убить!
Мысль об убийстве, ранее туманная и неопределенная, обрисовалась со всей ясностью. Черт, он сделает это, и чем скорей, тем лучше. Возможно, даже завтра.
Тем же вечером Деннисон обнаружил, что у него начался жар. Его обожженная грудь покрылась волдырями. Похоже, солнечный ожог. Он проглотил соляную таблетку и решил, что назавтра наденет рубашку поплотней.
Деннисон сверился с картой и увидел, что «Канопус» находится почти на середине пути между Сент-Томасом и Бермудами. На следующий день они преодолеют эту самую середину, четыреста миль от Сент-Томаса и четыреста – до Бермудских островов. К западу остались лежать Багамы, до них шестьсот миль. Саргассово море раскинулось с востока, а за ним, через три тысячи миль, Африка.
Здесь же океан оставался безлюдным. Грузовые суда ходили тут редко, а парусники и того реже. Это заброшенное тихое местечко, где царит безветрие, неожиданные шквалы и пучки саргассовых водорослей, просто создано для убийства. Завтра. Завтра или никогда! Когда кеч минует середину пути.

6

На двенадцатый день плавания Джеймс, завершив полуденные наблюдения, спустился вниз для вычислений курса. Он вынырнул из каюты, ухмыляясь.
– Половина пути, – сказал Джеймс.
– Точно?
– Ага, как раз половина. Двенадцать дней. Двигаемся мы что-то слишком медленно. Хорошо бы, если б нас подогнал какой-нибудь ветерок.
Капитан окинул взглядом лениво плещущие волны. С востока дул легкий бриз. Кеч делал примерно три узла.
– Да, ветер нам бы не помешал, – согласился Деннисон.
– А то. Эти проклятые «конские широты» надоели до смерти. Штиль и шквал, штиль и шквал. С ума сойти.
– Пустынное местечко, – сказал Деннисон, оглядывая горизонт.
– Какое есть. Но мне это по душе. Люблю, когда есть где разгуляться.
– Я тоже, – кивнул Деннисон. – Мы действительно на середине пути?
– Железно. Наблюдения и расчеты сходятся. Следи за курсом, парень!
Кеч, оказывается, повернул на десять градусов к ветру. Деннисон выровнял яхту по курсу.
– Не забывай о руле, – сказал Джеймс. – Хоть на соплях, но мы должны выбраться из этих поганых широт. Глянь! Ветер снова пропал.
– Да.
– И больше никаких снов наяву.
– Снов наяву?
– Вот именно. С того первого шквала ты бродишь по судну, как лунатик. Витаешь в облаках, Деннисон. Что с тобой, черт возьми?
Деннисон почувствовал, как кровь приливает к его обожженным щекам.
– А что со мной такое?
– Да то самое. Тебя что, баба ждет в Нью-Йорке?
– Да. Одна девушка.
Джеймс зашелся смехом.
– Готов поспорить, какая-нибудь маленькая шлюшка.
– Я буду более внимательным, кэп, – пообещал Деннисон. – Просто я себя неважно чувствую. Солнце так и жарит.
– О’кей, – сказал Джеймс. – Перестань бредить и думай о насущном. Если бы ты был повнимательней, мы бы не попали в тот шквал. И меня бы не вынесло за борт.
Деннисон молча смотрел на него.
– Конечно, я выкрутился, – продолжал Джеймс, – и это главное. Но ничего могло бы и не случиться. Мне не хотелось бы, чтобы такое повторилось. Потому думай о деле. Ты снова сбился с курса.
Деннисон выровнял курс и снова уставился на капитана.
– Пойду вздремну часок, – сказал тот. – Пока еще твоя вахта.
– Кэп…
– Что еще?
– У меня есть шанс остаться с вами, после того как мы прибудем в Нью-Йорк? Мне правда нравится с вами работать, капитан.
– Мы уже все обговорили, – ответил Джеймс. – Ничего не изменилось.
– Но это реально?
– Лучше не рассчитывай на меня.
– Но шанс у меня есть?
– Считай, что нет.
Джеймс повернулся и двинулся вниз по трапу. Деннисон проводил его взглядом. Чувство безысходности охватило его, заглушая ненависть и гнев, разбивая желания и надежды в прах.
Деннисон закричал:
– Капитан Джеймс!
– Чего тебе? – отозвался капитан, не успевший дойти до конца трапа.
Деннисона захлестнуло отчаяние, его руки, сжимавшие штурвал, дрожали.
– За кормой акула! Плывет за нами.
– Черт побери, и что с того?
– Кэп, мне она не нравится, – испуганно ответил Деннисон. – В ней все двадцать футов, а то и тридцать. Похоже, эта тварь собралась перекусить наш руль.
– Не сходи с ума, – сказал Джеймс. Но все же поднялся по сходням. – Большая, а? Какого вида?
– Не знаю точно, – ответил Деннисон. Его трясло. В горле пересохло, руки дико прыгали. Он покрепче вцепился в штурвал. Полуденное солнце обрушивало жар на его затылок, кровь в висках грохотала.
– Может, мако, – предположил Деннисон.
– Не в этих водах. – Джеймс пересек кокпит и вскарабкался на корму. – Скорее «кормилица». Они не опасны. Но, может, мы сумеем подстрелить ее из нашего акульего ружья. Где же эта тварь?
– Там, прямо под нами, – ответил Деннисон.
Капитан Джеймс подступил к краю кормы, небрежно придерживаясь одной рукой за бакштаг:
– Что-то не видать.
– Была под рулем. Видите?
Джеймс нагнулся пониже, вглядываясь в прозрачную голубую воду. Деннисон поднялся, его тело показалось неповоротливым и безжизненным. Он подумал о Сент-Томасе и минуте, когда чуть не убил негра. Он подумал об Эррере. «У тебя всего одна минута. Прежде чем ты поймешь, что произошло, минута пройдет и шанс будет упущен навсегда…»
– Ничего, – сказал Джеймс. Он начал распрямляться.
Минута проходила… проходила…
Руки Деннисона вырвались вперед, хватая капитана за бока. Он толкнул Джеймса изо всех сил. Капитан упал, тяжесть его тела перевесила, рука не удержала бакштаг. Он плюхнулся в воду, подняв фонтан брызг, и тут же вынырнул.
– Акула! – завизжал капитан. – Акула!
– Да нет, не акула! – крикнул Деннисон в ответ. – А вы, кэп. Вы – за бортом. На полпути! Четыреста миль до Сент-Томаса и столько же до Бермуд. Выбирайте, что вам больше нравится, – и полный вперед!
– Деннисон! Что за дурацкие шутки?
– А может, вам лучше направиться к Багамам? – орал Деннисон. – Курс на запад, шестьсот миль. Вы их не пропустите! Плывите, кэп! Плыви, сукин сын!
– Прекрати! – заорал Джеймс в ответ. – Положи кеч в дрейф, Деннисон! Я возвращаюсь на борт!
– Дудки! – разрывался Деннисон. – Ты уже покойник, кэп! Может, ты этого еще не понял, ты еще дышишь, но это все равно! Ты покойник!
Кеч, подгоняемый легким ветром, скользил по волнам быстрее, чем может плыть человек. Джеймс нагнул голову и загребал воду мощными руками, стараясь нагнать судно. Но когда он поднял голову, кеч был уже в пятидесяти ярдах и продолжал удаляться.
Деннисон сидел на кокпите и смотрел на Джеймса, который теперь казался не более чем жирной черной точкой на волнах. Половина первого пополудни, солнце пекло немилосердно, как, впрочем, и положено в тропиках.
Чувство бешеного восторга охватило Деннисона. Он сделал это! Выждав нужный момент, он атаковал и не промахнулся! Все кончено. Убийство совершилось. Деньги и яхта – его. Месть удалась.
Он знал, что с этой минуты для него начинается новая жизнь.

Глава 3

1

Солнце застыло на небосводе, половина первого пополудни. Легкий ветерок с запада начал ослабевать. Паруса громко хлопали, и яхта покачивалась на зыби. Капитан, в пятидесяти ярдах за кормой, рассекая волны, нагонял судно.
Деннисон поднял глаза к безоблачному небу. «Ветер», – прошептал он.
Ни малейшего дуновения. Кеч медленно покачивался, паруса обвисли. Тяжелые гики качались вверх и вниз, скрипя при каждом движении.
Двигаясь, как во сне, Деннисон попытался натянуть паруса. Джеймс находился уже в меньше чем двадцати ярдах от застывшего кеча.
«Почему я решил сбросить его за борт именно в полдень? – спросил Деннисон сам себя. – Ведь в полдень ветер всегда замирает. Мы с Джеймсом как раз говорили о ветре. Почему именно сейчас?»
Двигатель!
Он может завести двигатель и уплыть отсюда. У них тридцать галлонов бензина, это пять миль на галлон на полной мощности. Между ним и капитаном пролягут сто пятьдесят миль. Это все равно что тысяча.
Но теперь Джеймс был в каких-то пятнадцати ярдах от кеча. Завести мотор – это вам не просто нажать на кнопку. Он должен будет спуститься вниз и отцепить трап, чтобы не мешал. Затем включить главный аккумулятор. Еще необходимо открыть два вентиля бензопровода, один у карбюратора, а второй у бака. Потом отвернуть вентиль охладительной системы. Отыскать заводную ручку и взять ее с собой наверх, чтобы запустить двигатель. И лишь затем он может нажать кнопку зажигания и молиться, чтобы двигатель ожил.
Эта процедура была самой обычной. Двигатель парусной яхты всегда размещался в безопасном месте. И завинченные клапана и вентили были лишь мерой предосторожности. Но Деннисону понадобится время, чтобы успеть все их найти и открыть. По меньшей мере минут десять. Нет никакой возможности сделать это сейчас, когда Джеймс был всего в двадцати футах за кормой и продолжал плыть.
У Деннисона закружилась голова. На крыше рубки находился привязанный к марлиню багор. Деннисон отвязал его и двинулся к корме, держа багор наперевес, как копье.
Капитан Джеймс увидел направленный на него багор и остановился, держась вертикально на плаву, в пяти футах от кормы.
– Что это за шуточки? – закричал он. – Помоги мне забраться на борт!
Значит, капитан все еще не желает взглянуть фактам в лицо! Он продолжает считать, что все это было не более чем шуткой.
Вполне вероятно. С другой стороны, Джеймс достаточно хитер, чтобы притвориться, что все происходящее – шутка, пока не вернется на борт. И все же Деннисон испытал искушение протянуть ему багор и помочь выбраться. Это позволит как бы сделать бывшее небывшим. Убийство уже не будет убийством, неважно, что подумает или сделает Джеймс потом.
Но он отринул искушение поддаться уговорам капитана. Кеч принадлежит ему! Кеч, почти три тысячи долларов и полная свобода. Он не даст Джеймсу подняться на борт, удержит на безопасном расстоянии, пока не поднимется ветер. Убийство можно ненадолго отложить, но оно должно быть доведено до конца.
– Не подплывай, – сказал Деннисон, и от звука собственного голоса, мрачного и решительного, у него мороз пошел по коже. – Не подплывай, а то проткну тебя, как цыпленка.
Джеймс до сих пор либо не понимал, либо не желал понимать.
– Ну, хватит. Пошутили и довольно, – сказал он. Капитан подплыл к корме и схватился за конец фала, болтавшийся в воде. Деннисон сделал выпад багром в его сторону. Джеймс отпрянул, выпустив фал из рук. Он отплыл за пределы досягаемости багра.
– Значит, вот как… – заключил он.
– Да.
Джеймс с сомнением оглядел его, затем перевернулся на спину и разлегся на воде, лениво двигая руками, чтобы только не погружаться.
Капитан поступил в согласии с логикой, силы нужно экономить. Но Деннисон разозлился. Один вид Джеймса, отдыхающего на воде, выставив к небу брюхо и пальцы ног, приводил его в бешенство. И добавлял ложку дегтя к сложившейся ситуации. Все более чем серьезно, а Джеймс ведет себя так, словно плескается в бассейне. Как он может быть спокоен, когда до ближайшей земли триста миль?!
– Тебе конец, кэп, – сказал Деннисон, чтобы прервать это невыносимое молчание. Но какого черта он называет его капитаном? Теперь он – капитан!
– Ты мертвец, Джеймс, – добавил Деннисон, сожалея, что не знает фамилии капитана.
– Почему ты это сделал? – спросил Джеймс.
Деннисон подумал, что говорить об истинных причинах не стоит. Он промолчал.
Неожиданно Джеймс повернулся на живот и снова поплыл к яхте.
– Я возвращаюсь на борт, – сказал он. – Мне все это надоело.
Капитан до сих пор не желает поверить в то, что с ним произошло. Жаль. И все же, как ни странно, его упрямство не позволяло Деннисону полностью ощутить серьезность ситуации. Когда Джеймс подплыл к вантам с левого борта, Деннисону показалось, что капитану просто захотелось искупаться, а его матрос глупо подшутил над ним, и, конечно, сейчас он взберется на палубу, и все будет хорошо.
Но это была не шутка. Деннисон двинулся к вантам, не отставая от капитана. Когда Джеймс подплыл к борту кеча, он ударил его багром. Джеймс попытался ухватиться за конец багра, но Деннисон был быстрее. Следующий удар угодил капитану в плечо, ободрав кожу. Капитан отплыл, тяжело дыша.
Кеч продолжал медленно раскачиваться, паруса хлопали, блоки скрипели. Капитан лег на спину и полежал, переводя дыхание, лицом к заштилевшему кечу, в каких-то двадцати футах от него. Деннисон присел на крышу рубки, он ждал, когда поднимется ветер.
Через несколько минут он почувствовал легкое дыхание бриза. Деннисон побежал на кокпит и, работая рулем, как длинным веслом, повернул кеч так, чтобы поймать ветер с кормы. Бриз иссяк прежде, чем он успел повернуть яхту. Следующий порыв ветра пришел с носа корабля.
Деннисон снова развернул «Канопус». Но и этот ветер утих, а следующий порыв наполнил паруса с противоположной стороны. Джеймс подплыл поближе, почти на пятнадцать футов, как раз настолько, чтобы не бояться получить багром по голове, и остановился, выжидая.
Деннисон проклинал переменчивый ветер. Но он понимал, что этого следовало ожидать. В этих широтах долгий штиль не редкость. Ему следовало выбросить капитана за борт раньше или подождать, пока они не минуют Бермуды и подойдут к Гольфстриму.
Кеч медленно кружил на одном месте. Небо над головой сияло голубизной, ни малейшего намека на облако. Человек на яхте не сводил глаз с человека за бортом. Человек за бортом смотрел, не отрываясь, на человека на яхте.

2

Часы Деннисона показывали тридцать пять минут второго. Солнце обжигало его и без того обгорелую шею, руки, ладони и медленно поджаривало через тонкую ткань рубашки. Но беспокоиться о солнечных ожогах было некогда. Следующий порыв ветра поднял зыбь на волнах. Паруса наполнились. Ветер не утихал.
Деннисон подождал. Яхта двинулась вперед.
Внезапно он осознал, что Джеймс исчез из поля зрения.
Встревожившись, он пошарил взглядом по воде, но по левому борту капитана не было. Деннисон вскочил на крышу рубки и огляделся. Никаких следов Джеймса! Неужели он отказался от борьбы и мирно утонул?
Тут Деннисон заметил что-то розоватое. Над правым бортом возникла рука и ухватилась за леер. Затем вторая. Должно быть, Джеймс проплыл под кечем и вынырнул у другого борта. Он собирался вскарабкаться на палубу как тогда, во время шквала.
Деннисон спрыгнул с рубки и ударил пяткой по пальцам капитана. Тот схватил его за лодыжку. Деннисон вырвался – на ноге остались царапины – и ударил снова. Капитан разжал пальцы и упал в воду.
Кеч, лишенный управления, развернулся и замер, его паруса затрепетали.
Деннисон взмахнул багром, как мечом. Капитан отплыл еще на несколько ярдов. Деннисон бросился на кокпит и подналег на штурвал.
Паруса наполнились. Яхта тронулась с места! Она двигалась вперед, скользя по безмятежно-спокойной глади моря. Стрелка на шкале самодельного лага дрогнула и закачалась. Кеч делал узел, а то и все два. Наконец-то капитан остался далеко за кормой.
Он победил! Деннисон правил, поглядывая в сторону капитана. Скорость яхты, невзирая на довольно слабый и переменчивый ветер, возрастала. Должно быть, она уже делала три узла, то есть шла много быстрее, чем может плыть человек. И капитан оставался в добрых пятидесяти футах за кормой.
Деннисон ухватился за штурвал обеими руками, напрягшись так, словно хотел подтолкнуть яхту. Тут ветер начал стихать. Нет, он не может утихнуть прямо сейчас! Ветер обязан отогнать судно подальше, подарить Деннисону время, чтобы он приготовился и дал отпор человеку за бортом.
Три узла! Верных три узла, хотя казалось, что «Канопус» просто ползет по воде. Стрелка лага остановилась. Наверное, отвес запутался в саргассовых водорослях. Деннисон поглядел назад и увидел, что капитан, как был, так и остается в пятидесяти футах за кормой. Он даже и не пытался догонять кеч вплавь. Над водой виднелась лишь лысая макушка Джеймса и иногда половина лица – когда капитан приподнимал голову, чтобы глотнуть воздуха.
Он что, до сих пор не утонул?
При этом ветре кеч делал два с половиной, а то и все три узла. А чертов капитан все никак не исчезал из виду где-то за кормой. Но ведь сейчас кеч должен уже отойти от него на несколько сотен ярдов! И все же капитан по-прежнему в пятидесяти футах от яхты, хотя даже не пытается подплыть поближе.
Взгляд Деннисона упал на лаг, на стрелку циферблата, которая больше не вертелась, застыв на крайней отметке. Господи! Деннисон внезапно понял, какое чудо удерживает капитана рядом с яхтой – он, скорее всего, привязался к концу шнура от лага и просто лежал на воде, а кеч тащил его за собой.
Деннисон выхватил нож и одним махом обрезал шнур лага. И с удовольствием отметил, что лысина Джеймса тут же погрузилась под воду. Но тот очень скоро вынырнул и поплыл к яхте. Капитан плыл на боку, сберегая силы.
Между тем ветер начал стихать. Деннисон старался поймать в паруса его последние легкие вздохи, чтобы пройти еще хоть сотню футов. Но вот ветер пропал совсем, кеч замедлил ход и постепенно остановился. Паруса бессильно обвисли. Джеймс подплыл и снова пристроился у правого борта яхты, в тени от грота.
Деннисон вновь занял свой пост с багром наготове. Потянувшись за сигаретой, он обнаружил, что руки его мелко дрожат. Деннисон заставил себя успокоиться и только тогда закурил сигарету. Джеймс все это время наблюдал за ним с мрачным видом. Может, ему тоже хотелось курить?..
Оба молчали. Солнце медленно, но неуклонно ползло к западу. Было уже почти полтретьего.

3

К трем часам воздух стал совершенно неподвижным, водная гладь без малейших признаков ряби тянулась до самого горизонта, ровная, как зеркало. Кеч, казалось, превратился в центр недвижимой вселенной. Во все стороны от него до горизонта простирался огромный плоский круг океана. Сверху этот круг замыкала лазурная полусфера безоблачного неба с яхтой в самом ее центре. Только солнце не знало покоя и упорно, будто уходя от погони, стремилось к западному краю горизонта.
Капитан Джеймс по-прежнему лежал на воде в двадцати футах от замершей яхты. Деннисону казалось, что капитан похож на луну, странную маленькую луну, которая вращается вокруг своей планеты, никогда не отдаляясь слишком далеко, и никогда не приближаясь. Центробежные и центростремительные силы своим вечным противоборством удерживают на орбитах все луны, какие только есть. Удержат ли эти силы на прежней орбите и капитана Джеймса, не слишком близко и не слишком далеко – пока он не станет таким же белым, раздувшимся и неживым, как луна?
Чтобы не отвлекаться на пустые раздумья, Деннисон решил покопаться в рундуке на кокпите. Изучив содержимое рундука, он обнаружил под свернутым в бухту якорным тросом и залатанным старым парусом сумку с разными мелочами, нужными при ремонте парусов. Среди прочего, в этой сумке оказался нож. Кончик ножа затупился, но в любом случае он был острее, чем багор.
Свой нож Деннисон носил в ножнах на поясе. А ножик из ремонтной сумки он пристроил к концу багра и крепко прикрутил суровой ниткой, которой штопают паруса. Теперь к его копью прибавилось еще три смертоносных дюйма.
В три сорок на северо-востоке над линией горизонта показалось жиденькое облачко дыма. Деннисон смотрел на него довольно долго, так что капитан Джеймс, проследив за направлением его взгляда, тоже увидел дым. Оба они знали, что, скорее всего, это какой-нибудь одинокий сухогруз или прогулочное судно, снующее взад-вперед между Бермудами и островами Карибского моря.
Само судно так и не показалось из-за горизонта, и через какие-нибудь десять минут дымок совсем исчез.
Утрата этой призрачной надежды побудила Джеймса к действиям. Капитан вновь пошел на приступ. Он подплыл поближе к яхте и нырнул. Деннисон насторожился и подошел поближе к каюте, чтобы сразу увидеть капитана, где бы тот ни показался. Рука капитана появилась возле каната, который шел от бушприта к правому борту. Деннисон рванулся вперед, но не успел – рука снова исчезла.
Деннисон вернулся на середину палубы. В следующий раз Джеймс показался у кормы, но на высоких, круто изогнутых боках яхты у кормы ему не за что было уцепиться. Капитан снова нырнул и отплыл на прежнее место в двадцати футах от яхты по правому борту, в тень от грота.
Дело зашло в тупик, но Деннисон понимал, что его позиция более выгодная. Джеймс уже больше четырех часов болтается в воде. Если он будет плавать и дальше или просто лежать на воде – его силы постепенно иссякнут, уплывут капля за каплей. И чем дольше продлится это вынужденное перемирие, тем меньше шансов у капитана отбить судно обратно. Время работает на Деннисона.
Но эти размышления не принесли Деннисону желанного облегчения и ничуть не успокоили. Он уселся на кокпит и взялся за безжизненный штурвал, стараясь не обращать внимания на палящее солнце над головой. От постоянной бдительности у него разболелась голова, в висках пульсировала кровь. До смерти хотелось пить. Но вода и продукты, так же, как шляпа, очки от солнца, свежая рубашка, аспирин и шейный платок – все это лежало внизу, в каюте. Деннисон понимал, что пока капитан плавает неподалеку, оставлять палубу без присмотра нельзя ни на минуту – тот непремено попытается забраться наверх.
Это проклятое противостояние тянулось что-то слишком долго. Что же теперь, просто сидеть и ждать минута за минутой, когда капитан наконец отдаст концы? Кажется, пришло время подумать, как побыстрее избавиться от этого Джеймса. Должен же быть какой-нибудь способ!
И тут Деннисон вспомнил о капитанском ружье.
Оно, как живое, встало у него перед глазами – старый гладкоствольный винчестер, покрытый смазкой и обернутый в промасленную тряпицу, прикрученный к крючьям в рундуке у правого борта. Точно, акулье ружье капитана! Надо было подумать об этом раньше. С ружьем в руках он запросто мог бы прикончить Джеймса, избавиться от него раз и навсегда.
Но чтобы добраться до ружья, так или иначе пришлось бы уйти с палубы. Нужно спуститься по ступенькам вниз, в каюту, пройти к дальней стенке и открыть рундук. Пара взмахов ножом – и марлинь, которым привязано ружье, развалится на куски. Потом – быстро наверх, на палубу, и там уже можно будет спокойно, не торопясь стереть лишнюю смазку и привести ружье в порядок.
Но чтобы достать ружье, надо оставить палубу без надзора. Сколько времени понадобится Джеймсу, чтобы подплыть к яхте и взобраться наверх?
Капитан, скорее всего, подплывет примерно посредине яхты, где изогнутый борт ниже всего, и до него проще дотянуться из воды. Там он запросто сможет достать даже до леера. На то, чтоб подплыть, хватит и пяти секунд. Правда, потом надо будет подтянуться и втащить тело наверх. Теперь судно стоит ровно, не кренится, как во время шквала, и залезть наверх будет не так-то просто. Может, капитану вообще не удастся как следует подтянуться? Но на это надежды мало. Отчаяние подстегнет его, заставит напрячь все силы – между прочим, немалые, – и Джеймс наверняка заберется наверх. Скажем, на это уйдет еще секунд пять. Всего выходит десять секунд.
А сколько уйдет на то, чтобы спуститься вниз, открыть рундук, перерезать веревки, схватить ружье и выбраться обратно на палубу?
Если не случится ничего непредвиденного, может, и удастся уложиться в десять секунд.
Черт, слишком рискованно! Надо как-то извернуться и урвать еще пару секунд.
Но все эти расчеты – только прикидка. Возможно, Джеймс сумеет залезть на палубу за восемь секунд? Так или иначе, всего несколько мгновений решат – победил он или проиграл.
А если капитану удастся забраться на яхту…
Нет, боже сохрани, об этом не хочется даже думать!
Значит, остается только сидеть сложа руки и ждать, когда этот ублюдок пойдет ко дну?
Нет, этого придется дожидаться слишком долго. Обязательно надо достать ружье. Это ружье внезапно стало самой важной вещью в мире, решением всех проблем. Деннисон снова и снова просчитывал каждое свое движение. Надо будет спускаться по ступенькам осторожнее – как бы не споткнуться и не свалиться вниз. А там еще эта третья ступенька, сломанная и так толком и не починенная – она может проломиться в самую решительную минуту. И он поскользнется, упадет, потеряет сознание…
Надо действовать быстро, но не торопясь.
Время шло. Деннисон смотрел на человека за бортом. Джеймс лежал на воде, повернувшись лицом в открытое море, даже не глядя на яхту. До него было около тридцати футов. Фуражку он потерял, и обожженная солнцем лысина стала ярко-малиновой.
Деннисон тихонько подобрался к двери в рубку. Вынул нож из ножен и стал ждать. Капитан до сих пор не повернул головы и по-прежнему болтался в воде в тридцати футах от яхты.
Пора!
Деннисон рванулся вниз по лестнице, но поскользнулся-таки на поломанной третьей ступеньке. Чтобы не загреметь вниз, пришлось ухватиться за крышу каюты. Нож выпал и покатился вниз, под лестницу. Черт! Зачем он вынул его из ножен?! Деннисон бегом спустился вниз и стал шарить под лестницей, искать свой нож. Казалось, в голове оглушительно тикали часы, отмеряя секунду за секундой.
Четыре. Пять. Нашел!
Вот он, рундук. Деннисон дернул крышку. Крышка, плотно пригнанная, чтобы не допустить внутрь сырость, подалась не сразу. Деннисон ободрал все ногти, прежде чем она наконец откинулась. Девять секунд. Десять.
Ружье? Вот оно. Он резанул по веревкам, схватил ружье, дернул. Не поддается! Проклятье! Четырнадцать секунд. Боже, сколько же тут этих веревок? Деннисон резанул еще и еще и наконец высвободил ружье.
Сердце бешено колотилось. В горле пересохло так, что Деннисон чуть не задохнулся. Дыхание вырывалось с хрипом. Проклятое горло решило взбунтоваться – видно, почуяло свежую, прохладную питьевую воду – совсем рядом, в баке за рундуком. И пересохшее горло, и весь организм отчаянно нуждался в воде. Но с этим придется подождать. Сейчас не время.
Деннисон поскакал вверх по лестнице. Шестнадцать секунд. Не забыть про третью ступеньку! Он чувствовал себя как генерал, бросивший все свои войска на решительный прорыв, зная, что враг может в любое мгновение ударить по незащищенным флангам.
Третья ступенька подломилась. Деннисон успел швырнуть ружье в промасленной тряпке на палубу, уцепился за крышу над лестницей и выпрыгнул-таки на палубу. Девятнадцать секунд. Где нож? Слава богу, на месте. Он тогда, не задумываясь, сунул его обратно в ножны.
Деннисон выхватил нож и подобрался, ожидая, что Джеймс вот-вот на него прыгнет.
Но Джеймс по-прежнему оставался там, где и раньше. Он лежал на воде в тридцати футах от кеча, раскинув руки в стороны, как морская звезда и едва заметно шевеля ногами. Деннисон сообразил, что капитан, наверное, все еще не отдохнул как следует после последней попытки забраться на борт. И прямо сейчас Джеймс вряд ли сумел бы забраться на яхту без посторонней помощи.
Выходит, вполне можно позволить себе наконец напиться воды.
Хотя нет, сперва надо разобраться с ружьем. Деннисон развернул промасленную тряпку. Джеймс повернулся лицом к яхте и наблюдал за ним с безразличным видом. Вот оно, ружье, красивое и смертоносное, тускло поблескивает под слоем смазки.
Деннисон щелкнул предохранителем, передернул затвор и прицелился в малиновую лысину. Его палец прикипел к спусковому крючку. Голова капитана покачивалась на воде – вверх, вниз… Деннисон на мгновение закрыл глаза, потом снова открыл. Малиновый шар почему-то принял V-образную форму. Деннисон нажал на курок.
Раздался сухой щелчок. Подняв взгляд, Деннисон понял, что целился в заходящее солнце. Он открыл магазин и увидел, что там нет ни одного патрона.
Ну, конечно же! Как он раньше не догадался? Конечно же, Джеймс ни за что не оставил бы в рундуке заряженное ружье. Но ведь должны же где-то быть патроны, где-то на яхте, обязательно! Где же Джеймс их припрятал?
Деннисон закрыл глаза и задумался. Патроны. Коробка с патронами. Джеймс упаковывал ее сам. Куда же он мог ее положить? Но в какой же рундук, в какой ящик, водонепроницаемый ящик – в который из десятков ящиков, какие были на яхте?
Лицо Джеймса расплылось в улыбке. Он знал! Он знал, что ружье не заряжено, знал, что Деннисону не найти патронов – ему пришлось бы перерыть все ящики на судне, на это ушел бы не один час тщательных поисков. И он просто не захотел снова брать яхту приступом прямо сейчас.
Деннисон в ярости швырнул ружье в капитана. Винчестер пролетел лишних десять футов, шлепнулся в воду, подняв кучу брызг, и утонул. Джеймс еще раз улыбнулся и снова разлегся на воде. Его обожженная солнцем лысина маячила над поверхностью моря, как странный маленький остров. Капитан Джеймс спокойно плескался в теплой воде в тени грот-мачты.
Деннисон глянул на часы. Четверть пятого. Солнце палило уже не так сильно и быстро опускалось к горизонту. На какое-то мгновение поднялся легкий ветерок, но почти сразу затих. Но, может быть, это только предвестник вечернего бриза, какой обычно бывает на закате?
Внезапно Деннисон с ужасом припомнил, что в некоторых системах ружей приклад делается полым, и в нем имеется специальный пенал с насадками для шомпола, отверткой и даже… запасная обойма с патронами! Может, ружье капитана было той же системы? Проклятье! Неужели патроны были буквально у него в руках?
Впрочем, все это теперь ни к чему. Деннисон уселся на кокпит, унылый и безразличный ко всему на свете. Джеймс тем временем подплыл чуть поближе.

4

В пять часов раскаленный малиновый диск солнца повис так низко, что почти касался морской глади на западе. Вокруг него собралась стайка легких облачков, как будто готовясь проводить светило на дно темнеющего моря. На востоке уже сгустились сумерки. Заметно похолодало.
Деннисон только сейчас почувствовал, как сильно он обгорел на солнце за день. Лицо, руки и шея стали ярко-розовыми и горячими на ощупь. Вся поверхность кожи, над которой поработало солнце, нестерпимо болела. Каждое движение причиняло боль уже оттого, что мускулы перекатывались под кожей, а легкая ткань рубашки, казалось, превратилась в наждачную бумагу.
А капитан Джеймс почти не пострадал от солнечных лучей – его защитил слой прохладной голубой воды. У него обгорело только лицо, лысина и плечи. Глядя на него, Деннисон почувствовал жгучую зависть. Ему сейчас ничего так не хотелось, как окунуться в блаженную прохладу моря.
Проклятое солнце! Есть люди, к которым загар пристает сразу, они никогда не обгорают на солнце. Но для Деннисона это было самой настоящей пыткой – солнце обожгло его точно так же, как если бы он облился кипятком или поджарился на раскаленной докрасна сковородке. Ему приходилось видеть, как люди теряли сознание от солнечных ожогов. Это, как правило, сопровождалось обезвоживанием организма и потерей жизненно важных солей. От сильного солнечного ожога запросто можно умереть, если поражена большая поверхность кожи. Да, от этого можно умереть – точно так же, как от любого другого ожога!
Годы, проведенные в тропиках, не прошли даром, и Деннисон знал, сколько ему надо, чтобы обгореть. И надо же – днем он замечал все опасные признаки: головную боль, озноб, да и само по себе покраснение кожи. Замечал, но не внял предупреждению и ничего не сделал, чтобы как-то с этим справиться. Он ничего не сделал, боясь уйти со своего наблюдательного поста, и тем самым навлек на себя еще большую опасность.
Страшно хотелось пить.
А внизу, в каюте, был полный бак прохладной питьевой воды. И баночка с кремом, приятным мягким кремом, которым можно смазать горящее лицо, обожженные чуть ли не до волдырей плечи, руки, шею…
Но Деннисон не мог сходить за кремом. Только не сейчас, когда совсем рядом с яхтой болтается на воде капитан Джеймс, выжидая своего часа, готовый в любую минуту попытаться отвоевать корабль. И как бы плохо ни было Деннисону, Джеймс вряд ли чувствует себя лучше, проплавав пять часов в воде. Когда Джеймс умрет, его яхта и две с половиной тысячи долларов достанутся Деннисону. И бак с водой тоже будет его, и баночка с кремом от ожогов. Он сможет вволю выспаться, и весь этот жуткий кошмар закончится, развеется, как дым.
С заходом солнца подул легкий бриз, по волнам пошла рябь. Бриз дул с кормы, и Деннисон вытравил шкот так, чтобы грот-рей был почти под прямым углом к корпусу яхты. Парус тихо зашелестел и наполнился ветром.
Джеймс подплыл к грот-рею, который нависал почти над самой водой, и ухватился за него одной рукой. Под весом капитана кеч накренился, и Джеймс смог дотянуться до рея и второй рукой.
Деннисон оторопел. Конец грот-рея был теперь в воде, сам рей изогнулся дугой у самой мачты и затрещал. Джеймс пытался перекинуть ногу через рей, извиваясь под ним, словно гигантская медуза.
Встряхнувшись, Деннисон открепил грот и потянул рей на себя, с повисшим на конце капитаном. В другой руке Деннисон сжимал верное копье-багор. Но как только он изготовился для удара, Джеймс соскользнул с грот-рея и шлепнулся в воду.
Проклятье! Реи слишком близко от воды. Придется их подтянуть… Но так кеч сможет идти только в крутой бейдевинд.
Паруса затрепетали под легким ветерком. Деннисон установил их круто к ветру и закрепил. Кеч резко дернулся и двинулся с места. Наконец он пошел! Но где же этот чертов Джеймс?
Капитана не было видно ни справа, ни слева, ни за кормой. Деннисон побежал к носу корабля, прислушиваясь, как позади сердито хлопает парусина. «Канопус» шел в крутой бейдевинд. Добежав до носа кеча, Деннисон перегнулся через поручень. Никого. Куда же подевался Джеймс?
Тут послышался глухой удар о нос кеча с подветренной стороны. Перегнувшись посильнее, Деннисон увидел, что учинил капитан.
Бушприт яхты был почти шести футов длиной. Чтобы противодействовать натяжению парусов, бушприт с обеих сторон удерживали толстые просмоленные тросы – ватербакштаги, которые тянулись от конца бушприта до металлических колец, закрепленных на бортах у самой ватерлинии. Эти тросы можно было подтягивать сильнее или ослаблять с помощью раксов – особых передвижных железных скобок. Ватерштаг, прочный металлический трос, скреплял бушприт с форштевнем – передней частью киля, выступающей в носовой оконечности судна. В поперечном направлении ватербакштаги были растянуты под углом на длинной металлической балке, балансире, которая таким образом перераспределяла натяжение тросов.
Все вместе это образовывало некую полую пирамиду. Так вот, Джеймс ухитрился забраться внутрь этой пирамиды. Он протиснулся в треугольное пространство между балансиром, правым бортом и ватербакштагами. Левой рукой капитан обхватил балансир, правой уцепился за тросы. Таким образом, он надежно устроился в самом основании полой пирамиды. Голова и плечи капитана оказались над водой.
Деннисон грязно выругался, ухватился левой рукой за поручень и перегнулся вниз через борт, с багром, зажатым в правой. Не дотянуться! Крутые обводы бортов надежно защищали капитана. Деннисон перегнулся еще ниже и сделал выпад своим «копьем».
Джеймс быстро подтянулся на тросах и сумел схватить багор, который Деннисон ткнул вниз слишком уж неловко. Деннисон попытался вырвать свое оружие, но он тянул вверх, а капитан – вниз, и сил у Джеймса было поболе. Капитан резко дернул багор на себя, чуть не стянув Деннисона за борт.
Но капитан, подвешенный между тросами и балкой, не мог вытянуть багор далеко, негде было развернуться. И Деннисон, который по-прежнему сжимал конец багра, поудобнее перехватил поручень и снова потянул на себя. И тут капитан выпустил свой конец багра и даже подтолкнул его.
Рукоятка багра ударила Деннисона в живот. Деннисон не удержал равновесия и откинулся назад, зацепился за брашпиль и упал на палубу, стукнувшись при этом головой. Все исчезло, погрузилось во тьму. Уши наполнил высокий, тонкий звон. Деннисон боролся изо всех сил, не позволяя себе потерять сознание. Он тряс головой, как раненое животное, а часы где-то в голове неумолимо отсчитывали секунды.
Наконец ему удалось кое-как подняться на четвереньки. Багор лежал поперек брашпиля. Деннисон дотянулся до багра и, опираясь на него, поднялся на колени, потом встал. Ноги подгибались, его трясло.
Почему капитан до сих пор не забрался на судно?
Перегнувшись через поручень, Деннисон понял, в чем дело. Крутой изгиб бортов яхты, который защитил капитана от ударов багра, теперь обернулся против него. Джеймс пытался пробраться наверх по промежутку между балансиром и ватербакштагами штирборта, но у него мало что получалось. Увидев Деннисона, капитан оставил свои старания и устроился на прежнем месте – внизу, между бакштагами и балансирами.
Деннисон примерился, сделал ложный выпад, потом ударил сильно и точно, целясь капитану в голову. Джеймс нырнул и подобрался поближе к борту, где багор был ему не страшен. Деннисон перегнулся сильнее и снова ткнул багром. А капитан еще сильнее прижался к борту.
Наконец Деннисон понял, что так он капитана не достанет, и оставил эти попытки. Все равно Джеймс никуда не сможет деться, пока висит там, у самого борта. Чтобы выбраться оттуда наверх, ему пришлось бы немало попотеть, и это заняло бы какое-то время. И если он выпустит из рук тросы, за которые держится, то рискует остаться позади яхты – ветер пока дует, и кеч не стоит на месте.
Снова тупик.
На западе солнечный диск коснулся линии горизонта. Облака сгустились, восточная половина неба погрузилась в сумерки. Пять тридцать пять. Закат.

5

Деннисон смотрел, как солнце погружается в море. «Я должен думать, – внушал он себе. – Я должен, действительно должен! Черт бы побрал эту жажду, ожоги, горячку, головную боль, слабость и все остальное. Я должен думать, невзирая ни на что. Я должен думать, или мне конец!»
Но думать было трудно. Выбраться из сложившейся ситуации будет нелегко, это он понимал. Джеймс вцепился в яхту мертвой хваткой и сдаваться не собирался. Но капитан торчал в воде больше шести часов. Его силы уходят. Он не сможет взобраться на палубу, пока Деннисон следит за ним и не теряет головы.
«Но, – подумал Деннисон, – мне, наверное, стоит перейти к более активным действиям. Покончить с Джеймсом раз и навсегда. Он никуда не может деться из-под носа яхты. Одной рукой капитан держится за трос, другой за балансир. Он практически не может сопротивляться. Следует учесть и тот факт, что у него есть нож, подвешенный на ремешке к поясу. Коротком ремешке. Неудобно в драке.
Да ведь я могу обвязаться веревкой, прикрепив ее к бушприту, и подплыть к нему с моим собственным ножом! Боже, надо было так и сделать с самого начала! Неожиданно прыгнуть ему на голову и искромсать на куски. Наверняка Джеймс не успел бы даже достать свой нож. А даже если бы и достал, перед ним встал бы выбор: держаться за балансир или драться. Пара взмахов – и ему конец. Может, и мне немного достанется, какая разница?»
Деннисон кивнул своим мыслям. Чертовски хороший план. Но нет смысла приступать к нему немедленно. Обдумывая все детали, Деннисон обнаружил, что ему не обязательно вступать врукопашную с капитаном. Есть более безопасный способ.
Если он повернет яхту на сто восемьдесят градусов и пойдет навстречу ветру, неважно в каком направлении, лишь бы она продолжала двигаться, Джеймс окажется прикован к своему убежищу, распластанный на носу, а передвигаться сможет только с большим трудом. Ослабевший и усталый, вымотанный до предела, капитан вынужден будет бороться только за то, чтобы удержаться на плаву, чтобы не дать захлестывающим волнам укрыть его с головой. Усилия, направленные на то, чтобы держаться и дышать, ослабят его еще больше. И возможность вскарабкаться на палубу отпадет сама собой.
Через час остатки сил покинут Джеймса. Его хватка ослабнет, волны сомкнутся над его головой. Возможно, он решится на последнюю отчаянную попытку подняться на борт. Потом конец.
Несомненно, это лучше, чем бросаться в воду и вступать в драку с отчаявшимся человеком.
Только бы ветер не утих!
Деннисон встал и повернул кливер. Кеч навалился на левый борт. Деннисон побежал на кокпит и вытравил несколько футов грота-шкота и фока-шкота. Повернул штурвал направо и поспешил обратно.
Сработало! Грот натянулся и заставил кеч пойти навстречу ветру. Закрепленный стаксель не позволял носу яхты подниматься или уклоняться от прямого ветра. Кеч плыл сам, безо всякого управления. Конечно, далеко не на полной скорости, но без остановок.
Деннисон сел на крышу рубки, лицом к носу. С наступлением вечера ему полегчало. Он смотрел на закат, наблюдая, как ярко-алые и пурпурные облака постепенно бледнеют, окрашиваясь в оранжевый, а потом и в серый цвет. Чувство покоя снизошло на него, покоя и безмятежности.
Внезапно он вздрогнул и посмотрел на восток. Небо было темно-синим, а у горизонта почти черным. Когда он повернул голову на запад, последние яркие краски гасли на вечерних облаках. Верхний краешек солнца погрузился в море. В небе воцарились сумерки, показались первые звезды.
Наступает ночь! Всю безмятежность Деннисона как рукой сняло. Одинокий, дрожащий от ночной прохлады, он осознавал, что дело не сделано. Он прохлопал, проворонил, забросил дело, которое нужно было завершить за день. Теперь уже ночь.
Боже, как он мог докатиться до такого? Какому самообману он поддался? Как он мог упустить дневное время, пока светло? Растратить на ерунду?
Весь день, с обеда до заката, он держал в руках свой единственный шанс. Теперь настала ночь. И тьма, понял Деннисон, станет союзницей капитану.

6

В шесть пятьдесят пять сумерки уступили место ночной тьме. Небо было черным, звезд не видать. А луна? Где же луна?
Деннисон вспомнил, что прошлой ночью луна была полной. Но он не знал, какая из фаз луны будет следующей. Три четверти? Или вообще никакой луны?
Если луна ему не поможет…
Тут он увидел луну, в фазе на три четверти, вынырнувшую из-за пелены облаков. Ее холодный свет коснулся невысоких волн, и до самого горизонта, на восток, пролегла по океану лунная дорожка. В тусклом лунном свете Деннисон смог разглядеть детали палубы и рубки, мачты, черные на фоне пасмурного неба, окинуть взглядом замысловатую паутину фалов и вант. Он обозрел всю яхту в мертвенном, пугающем свете луны, но не увидел ни руки, ухватившейся за поручень, ни темной массы тела за бортом.
Луна была союзницей Деннисона.
Но сила и верность этой союзницы представлялись сомнительными. Время от времени рваные облака закрывали лик луны, тогда кеч погружался во тьму, а Деннисон – в пучину тревоги. Далеко на юге сплошным покрывалом громоздились тяжелые облака. Они уже накрыли треть неба, закрыв собой звезды, и теперь грозили погасить луну.
«Мне нужен фонарик! Но для этого придется спуститься в каюту.
Ну и что? Нечего увиливать! Раз начав, я не отступаю, я уверен и спокоен. В трудной ситуации я быстрее соображаю. Сейчас я спущусь в каюту, найду фонарик и напьюсь воды».
Деннисон не двинулся с места. Он думал о человеке под яхтой, распластанном на корпусе судна. Джеймс наверняка услышит, как он будет спускаться в каюту. Возможно ли рисковать ради такой безделицы, как фонарик?
Лучше уж выждать. Пусть он первый совершит ошибку.
Полно, да человек ли цепляется за яхту?
Конечно, человек, успокоил себя Деннисон. Не время бросаться в мистику.
Его пробирала дрожь от ночной прохлады, хотя все лицо просто пылало. Жар и озноб, перегрелся на солнце. Только горячки ему и не хватало. Он должен думать, и думать быстро. Не забывай, что капитан Джеймс торчит под кечем, цепляясь одной рукой за трос, другой за балансир, в ледяной воде, полумертвый от усталости, жажды, голода и отчаяния…
Этот ублюдок, должно быть, еле жив. А может, он уже умер!
Деннисон с минуту рассматривал этот вариант, но потом отбросил. Джеймс продемонстрировал неистовую волю к жизни. Он до сих пор жив, жив и готов к борьбе. Капитан был настоящим зверем, способным пройти огонь, воду и медные трубы и остаться в живых.
«И я такой же, – сказал себе Деннисон. – Вся моя жизнь служит тому доказательством. Я успел побывать в жутких переделках. Просто жутких. Любой другой на моем месте уже откинул бы копыта. Но не я.
Просто я не придавал этому особого значения. Джеймс, наверное, считает меня неудачником. Я прямо слышу, как он думает: «Этот болван провалил простенькое убийство, так же, как все в своей жизни».
Нет, ты ошибаешься, Джеймс! Что ты знаешь о моей жизни? Ты ничего не понял в моей жизни, а уже успел составить мнение – за каких-то два дня. Ты должен хорошенько узнать человека прежде, чем выносить окончательное суждение о его характере и возможностях. Но даже тогда можно ошибиться.
Ты видел меня в определенных обстоятельствах на Сент-Томасе и решил, что такой я и есть. Чепуха! Иногда обстоятельства сбивают человека с ног, это правда. Я сам был разбит вдребезги на Сент-Томасе. Ты увидел лишь часть меня – грязного, небритого, хитрого и лживого бродягу. И ты решил, что это – весь я: вечный бродяга, неизменно безденежный, возможно, озлобленный жизнью. Простой бродяга, всего-навсего. Ныне и присно. И во веки веков.
Ты не прав, и твоя ошибка вышла тебе боком. Где ты сейчас? В воде. Люди не похожи на глыбы мертвого гранита, Джеймс. Они как вулканическая лава, они изменяются, всегда в движении. Обстоятельства и стремления формируют их и опять сминают снова и снова. Ты меня совсем не знаешь, Джеймс! Но ты узнаешь.
Ты думаешь, это мое первое убийство? Свое первое убийство я совершил в Корее…»

7

…в 1946 году. Я был в роте «Лисы» тридцать второго пехотного полка. Наша рота занимала небольшую высоту, защищая город Кейсонг. Может, ты помнишь Кейсонг? Он располагался на одном из путей наступления на Южную Корею, и в 1950 году северокорейская армия ворвалась в город за несколько часов и через день-два пошла дальше, на Сеул.
Но это произошло много раньше. В 1946 году, через год после Второй мировой. Наша наполовину поредевшая рота защищала ключевой отрезок тридцать восьмой параллели. У нас было две сторожевых заставы и три дорожных контрольно-пропускных пункта. Мы удерживали железнодорожную станцию и территорию размещения нашей роты. И охраняли домик офицеров и сортир.
Я всегда был человеком сдержанным, молчаливым, и некоторые – такие, как Эррера, – считали это трусостью. Но вскоре они узнали разницу. Я неплохо разбирался в боксе. И в те дни я весил на двадцать фунтов больше. Ты бы не узнал меня тогда. Лишний вес шел за счет мускулов, накачанной груди и рук. И мускулы были еще те. Эти ротные болваны вскоре научились держаться от меня подальше.
Ты хочешь знать, что формирует и определяет человека? Стресс, вот что. Стресс, и давление, и высокая температура. Эти силы закаляют мужчину, словно кусок металла. Возможно, наследственность и окружение и определяют, из какого металла ты сделан, но то, что придает тебе форму, придает тебе индивидуальность и глубину, – это горн, в котором жизнь плавит тебя и выковывает твою суть. Подобный опыт приходит рано или поздно, но приходит непременно.
Это я понял в Корее. Она была гигантской шлифовальной машиной. Те, кто посильней, обрели там форму и твердость характера. Кто послабей, неудачники и отбросы, одним словом, фуфло, были разнесены в пух и прах.
Выдержи или сломайся. И сломавшихся было немало. Я до сих пор помню Эдди Трента, который продавал все свое казенное барахло на крытом рынке Кейсонга, чтобы купить яйца, орехи, яблоки или несколько баночек консервированной солонины из Австралии. Он был из тех, кто сломался. Еще был один, бывший десантник, по имени Доджельд. Он влюбился в местную шлюху, которую все звали Чернушка и которая оказывала услуги всей роте. Она ничем не отличалась от остальных корейских шлюх, но Доджельд захотел жениться именно на ней. Одним прекрасным утром он привел ее, держа за руку, к старшему офицеру и сказал: «Сэр, мы с этой девушкой решили пожениться». Его отправили первым же кораблем домой по состоянию здоровья, и последнее, что я о нем слышал, – что его заперли в психушке. Он оказался слабаком.
Я могу рассказать еще кучу таких историй. О Моргане, который умудрился подцепить новую и неизлечимую форму сифилиса, невзирая на все предосторожности, от девчонки, которая, как он клялся, была девственницей. Или о Беркенхорсте, который задрых на страже, на заставе. Красные нашли его и убили. Потом они кастрировали его и засунули яйца ему в рот. Или о Муччио, который всегда курил, когда дежурил у порохового склада, и однажды взлетел на воздух.
Все они оказались слабыми. Они не сумели выплыть и утонули. Потерянные люди, потерянные возможности. Корея делает из тебя человека или ломает тебя.
Но вернемся к истории, как я совершил свое первое убийство. Это случилось ночью, в середине февраля, когда стоял зверский мороз. Я охранял контрольно-пропускной пункт номер двенадцать, сидел в маленьком домике возле грязной дороги. В пятидесяти ярдах впереди находился разрушенный мост, который отмечал нашу границу на тридцать восьмой параллели. Мы должны были проверять шныряющих туда-сюда фермеров и допрашивать немногочисленных японских эмигрантов, которые пробирались на юг из Маньчжурии и Северной Кореи.
В ту ночь со мной на посту был Томми Гаррисон. Мы сидели на деревянных скамьях, нос к носу, а между нами теплилась печурка. Томми писал письмо своей девушке, а я листал юмористическую книжку. Все было спокойно. Красные не казали носа со своей стороны уже две недели.
Внезапно послышался ружейный огонь. Пуля пробила стену нашего домика в двух футах надо мной и просвистела в нескольких дюймах от головы Томми.
Я сразу же упал на пол. Томми глядел на меня, открыв рот.
– Ложись! – заорал я.
Он рухнул на пол. Еще пара пуль пронизала наше укрытие. Я схватил винтовку и разбил лампу.
– Господи, – сказал Томми, – господи, боже мой! Деннисон, что это? Началась война? Что нам теперь делать?
– Спокойно, – ответил я. Растянувшись на полу, я подтащил полевой телефон. Глухо! Позже я обнаружил, что линию перерезали.
– Что нам теперь делать? – спросил Томми.
– Выбираться из этой развалюхи, – сказал я. Кто-то начал стрелять из автомата, и выстрелы слышались все ближе.
Я выполз из домика, сжимая свою «М-один», Томми за мной.
– Давай налево, – сказал я. – Вокруг дома. Не поднимайся и целься по вспышкам выстрелов.
– А ты?
– А я поползу направо, вокруг цистерны из-под солярки.
Томми исчез в темноте. Я передернул затвор и снял винтовку с предохранителя. Укрывшись за цистерной, я принялся всматриваться в темный склон холма, за которым начиналась Северная Корея. Время от времени там вспыхивали огоньки выстрелов. Похоже, оттуда стреляли три-четыре винтовки и один автомат.
По прикидкам, они стреляли ярдов со ста. Горло у меня пересохло, глаза прямо-таки лезли из орбит, пытаясь разглядеть во тьме какую-нибудь цель. Может, я и испугался, но тогда мне некогда было задумываться над такими вещами.
Красные попадали в цистерну довольно часто. Я отполз оттуда и двинулся к пню от какого-то большого дерева. Начал выцеливать по вспышкам одного из красных, потом решил не спешить. Томми открыл пальбу.
Он выпустил всю обойму, целясь в темноту, и, конечно, ни в кого не попал.
Я выбрал себе целью один из ближайших огоньков и выстрелил два раза.
Я попал, потому что услышал, как он закричал. Он кричал, наверное, секунд пять, потом захрипел и стих. Я знал, что он мертв.
Я выпустил оставшиеся патроны, стараясь попасть в автоматчика. Вряд ли я попал – наверное, он сидел в укрытии. Я вставил еще одну обойму в мою «М-один», но выстрелы с той стороны утихли. Красные прекратили огонь и отошли.
Все закончилось. Рядом застонал Томми, и я сперва решил, что он ранен. Но он просто испугался до посинения. На мгновение его перестало трясти, и он спросил:
– Они ушли?
– Думаю, да.
– Господи!
– Перезаряди, – посоветовал я. – На всякий случай.
Я поставил винтовку на предохранитель, а сам анализировал свои ощущения, ведь я только что убил человека.
Такие дни либо делали из тебя мужчину, либо ломали…

8

Деннисон размышлял, сидя на крыше рубки. Кеч мягко покачивался на волнах. Воспоминания о Корее потускнели, на смену пришли головокружение и тошнота. Он вцепился в багор и не выпускал его, пока приступ не миновал. Потом Деннисон потрогал пояс, чтобы убедиться, что нож на месте. Человек за бортом не подавал признаков жизни.
Сколько же времени он просидел на крыше рубки, вспоминая о Корее?
Часы показывали две минуты восьмого. Прошло уже полчаса с той минуты, как он решил спуститься в каюту и попить воды.
Но он чувствовал, что время было потрачено не зря. Он оживил другую часть себя – солдата, который прошел Корею и умеет действовать не раздумывая. Именно таким он и был – и тогда, и теперь. Тот бродяга с Сент-Томаса семь часов волынил, не решаясь что-либо предпринять. Настало время дать стрелку из Кейсонга завершить начатое дело и избавиться от Джеймса раз и навсегда.
Это же проще простого, он весь день это знал. Стоит только спуститься вниз и завести мотор, и он может плыть со скоростью шесть узлов. Кеч поднимет волны выше ватерлинии, где болтается сейчас Джеймс, и тот захлебнется или его смоет волной к чертовой бабушке.
Вся загвоздка в том, чтобы запустить мотор.
Деннисон снова припомнил все необходимые шаги. Вниз по трапу, отцепить сходни, подключить аккумулятор, открыть бензиновый и водяной вентили, отыскать заводную ручку и выбраться наверх, чтобы запустить двигатель. Итого, он провозится внизу пять минут. Джеймсу представится прекрасная возможность выбраться на палубу и всадить нож ему в спину, пока он возится с мотором. Риск велик. А если немного подождать…
Нет! Черт, больше никаких проволочек. Вспоминая Корею, Деннисон ощутил прилив мужества и уверенности в себе. Он ведь тогда сумел нажать на курок, пойти на риск! Разве он изменился? И тогда, и сейчас он вполне способен собраться, выработать план и придерживаться его, сражаясь не на жизнь, а на смерть. Такой уж он человек.
Внезапно ему стало легко. Несмотря на жар и озноб, Деннисон знал, что именно ради таких минут стоит жить. Эта опасная неопределенность и есть приключение. Для такого дела нужны люди определенного склада. Как он мог позабыть, что он как раз такой человек? Как он позволил себе скатиться до уровня болтливого бродяги?
Он сейчас же отправится заводить мотор!
Но сперва он обезопасит себя от всяческих сюрпризов, насколько это возможно.
– Джеймс? – тихо позвал он, перегнувшись через борт.
Никакого ответа.
– Капитан Джеймс?
На этот раз в ответ слегка хрюкнули. Деннисон нагнулся чуть пониже и разглядел бледное пятно лица.
– Джеймс, – сказал Деннисон, – ты можешь отцепиться и покончить с мучениями. Я сижу здесь, на носу. И буду сидеть. И не уйду, пока ты не потонешь.
Тишина.
– Я только надеюсь, – продолжал Деннисон, – я действительно надеюсь, что ты высунешь свою башку над бортом. Потому что, кэп, я сразу же ее отрежу.
Никакой реакции. Деннисон присел на крышу рубки, прислушиваясь. Ничего не произошло. Он тихонько встал и двинулся к каюте. Затем внезапно остановился.
«А если Джеймс заговорит с ним, что-нибудь предложит, а я не отвечу? Тогда капитан приподнимет осторожно голову, увидит, что меня нет, и вылезет на палубу!»
А может, вообще не стоит с ним болтать? Молчание значительнее любых слов.
Деннисон постарался обезопаситься:
– Это мое последнее слово, кэп. Мне плевать, что ты скажешь, плевать, что ты спросишь. Я не намерен отвечать. Точка, кэп.
Ни ответа, ни привета. Не слишком ли он разболтался? Не догадался ли капитан о его плане? Может, он зря говорил все это?
«Наверное, – подумал Деннисон, – лучше посидеть немного не двигаясь и последить за бортом. Не стоит оставлять открытой спину. Этому меня научила армия.
Сейчас семь восемнадцать. Я подожду до семи тридцати».
Подняв глаза, он увидел, что луна стоит почти у него над головой. Ветер снова утих.
«До часа «Х» осталось двенадцать минут. Ожидать всегда тяжело, но я знаю, что такое ждать и что такое действовать. Всего несколько минут, чтобы быть уверенным, а затем я спущусь вниз и заведу мотор. Ожидание перед делом – самая трудная на свете штука, но я справлюсь. Как когда-то. Тогда, на Туамото, было еще хуже. Я…»

9

…сидел у себя в хижине и читал книгу, когда они пришли за мной. Я увидел страх на их лицах. Старый Оено, вождь, был с ними. Значит, что-то стряслось.
Это было на острове Йа-Хики, на юго-восточных Туамото. Небольшой клочок земли, окруженный коралловыми рифами. Население около семидесяти пяти человек. Ресурсы – кокосовые пальмы, хлебные деревья, овощи, рыба и жемчуг. На архипелаге Туамото искали именно жемчуг. Некоторые жемчужины вполне ничего, хотя, конечно, не сравнить с теми, которые вытаскивали со дна Персидского залива.
Но я оказался там не из-за жемчуга. Собственно, я совсем не собирался туда заходить. Я вел свой тендер из Вальпараисо на Таити и наскочил на рифы. Лично для меня Опасный архипелаг вполне оправдал свое название. Течение занесло меня на кораллы так быстро, что я и опомниться не успел. А могло быть и хуже. Я все-таки снял свой тендер с рифов, но в днище зияла приличная дыра. Я откачал воду и продолжал плыть, пока наконец не добрался, полузатопленный, до первого же острова. Это был Йа-Хики.
Я вытащил тендер на берег, заштопал его, но плыть дальше мне расхотелось. Остров был небольшой, но прекрасный и практически не испорченный цивилизацией. Полинезийцы оказались людьми милыми, простыми и великодушными. На борту у меня была небольшая библиотека – Шопенгауэр, Ницше, Толстой и всякое такое. Эти книги утоляли все мои интеллектуальные потребности. Я работал кем-то вроде кузнеца, ковал крючья для рыбной ловли и ножи из разных обломков железа, какие только были на острове. У меня не было постоянной женщины, как-то сердце ни к кому не лежало после Джейни. Но вокруг меня постоянно вилась стайка любопытных полинезиек. Туземки в этих вопросах так милы и ведут себя так непосредственно…
В местном обществе я занимал весьма почтенное положение. Туземцы считали, что у меня есть «мана» – что-то вроде колдовской силы. Это их заблуждение обычно здорово мне помогало, но на этот раз едва не стоило жизни.
Старик-вождь рассказал, какая беда у них стряслась. Похоже на то, что в прибрежных водах завелась акула и стала пристально интересоваться ныряльщиками – ловцами жемчуга. Такое не раз случалось и прежде, и туземцы придумали надежный способ борьбы с этим. Но на этот раз акула была не простая, не такая, как остальные акулы, – так сказал мне вождь. Эта акула не кружила вокруг человека, примериваясь, а сразу нападала. Это акула-людоед. Хуже того, на голове у этой акулы виднелись три белых отметины. Никто и никогда не встречал раньше акулы, похожей на эту. А значит, это акула-призрак.
Я попытался было объяснить, что существуют сотни вполне естественных способов, какими акула могла заработать эти белые отметины, но туземцы и слушать не хотели. Это акула-призрак, и все тут. И ни один обычный человек не сможет ее убить. И либо им придется прекратить ловлю жемчуга, пока акула снует поблизости – и нападает на ныряльщиков, либо кто-то должен выследить и убить эту акулу.
Но акулу-призрак способен убить только человек, у которого очень сильная «мана». А на всем острове достаточно сильная «мана» только у старика-вождя и у меня.
Вождю было уже за шестьдесят, у него отросло огромное жирное пузо, и времена, когда он нырял за жемчугом, давным-давно миновали. А вот я как раз прекрасно годился для этой опасной работенки. Туземцы свято верили, что я, безусловно, сумею ее проделать и моя «мана» от этого вырастет вообще дальше некуда. Ну, если, конечно, я не захочу, то придется попробовать старому вождю.
Так что на самом-то деле выбирать мне не приходилось. Этот пузатый старик здорово выручил меня, когда я вел свой продырявленный тендер среди рифов. И я готов был скорее умереть, чем послать его на растерзание к этой чертовой акуле. И я сказал, что согласен.
Они обрадовались, как дети малые. А мне было о чем задуматься, когда я пристроил нож за набедренной повязкой и надел маску ныряльщика. Об акулах написано много всякого – они-де и чудовища, и грязные трупоеды, и до смешного трусливы, и королевы глубин. Как говорится, выбирай на вкус. Неважно, какими там на самом деле бывают эти акулы, но вряд ли кому понравится идея порадовать закоснелую акулу-людоеда наживкой из самого себя. Может, вы и представляете, теоретически, какими должны быть акулы. Но теория и практика – совершенно разные вещи. Я знал одного охотника, который вышел против тигра-людоеда с одним только копьем. Это было в джунглях Непала. Ему казалось, что это будет неплохое развлечение, он подробно описывал нам, как именно и что за чем следует в таких случаях делать. Жаль, бедняга не дожил, чтобы рассказать, что же у него пошло не так, как должно бы. Сейчас я почувствовал себя в его шкуре.
Мы проплыли на каноэ до внешнего круга рифов, за нашими спинами ветер шелестел листами пальм. Перебросили через борт кусок свинины и принялись ждать. Гребцы удерживали каноэ на одном месте и следили за водой. Я смотрел на небо. Никогда еще оно не казалось мне таким прекрасным, а чистый воздух – таким пьянящим. Мне хотелось вобрать все это в себя прежде, чем я погружусь в пучину моря.
Сначала я даже обрадовался, что акулы нет на месте. Потом ожидание превратилось в сущее мучение. Мне представлялось, что я ожидаю, когда меня поведут на казнь. Вы радуетесь, что палачи еще не пришли. Потом вы начинаете волноваться. Наконец, вы не находите себе места, мечтая, чтобы все поскорее закончилось.
Акулы все еще не было. Солнце садилось, и туземцы совсем уже собрались перенести сражение на следующий день.
И тут мы ее увидели! Около двенадцати футов длиной, с тремя белыми отметинами на торпедоподобной голове, она скользила под водой, бесшумная, как смерть. Акула-призрак!
Я проветрил легкие, поплевал в маску, протер ее и надел. Сжимая в руке нож, я прыгнул в воду.
Акула понеслась ко мне, двенадцать футов плавающей смерти. Я ждал. Она описала круг, я постепенно поворачивался, держа нож направленным на нее. Я начал медленно погружаться, акула за мной, кружась на уровне моей головы.
Сегодня она была осторожной. Противостояние продолжалось секунд тридцать. У меня уже заканчивался воздух. Я понимал, что вскоре придется всплывать, чтобы отдышаться. Когда я это сделаю, акула откусит мне ноги. Мне надо прикончить ее сейчас.
С разрывающимися легкими я ринулся к ней. Она отплыла подальше. Оставаться под водой дольше я не мог, мне нужен был хотя бы глоток воздуха. Я начал подниматься. И тогда она бросилась на меня.
Пузырьки воздуха вырвались из моего рта, когда эта черно-серая убийца перевернулась кверху брюхом и двинулась ко мне. Я отчаянно забил руками по воде, и она проплыла мимо, сдирая с меня кожу своей шкурой, похожей на наждак. Когда рядом со мной возникло ее незащищенное брюхо, я всадил в него нож и распорол его почти до хвоста.
Это все, что я запомнил. Пришел в себя, когда гребцы втаскивали меня в каноэ. Я лежал на носу, а за кормой волочился труп акулы-призрака. Островитяне вопили как сумасшедшие и хлопали меня по спине. Я знал, что вечером они устроят грандиозное празднество…

10

Деннисон размышлял, сидя на крыше рубки. Кеч мягко покачивался на волнах.
Он поднял голову и посмотрел на часы. Двенадцать минут девятого! Боже, он проторчал здесь сорок пять минут! Точно, у него горячка. Он сидит и бредит о Йа-Хики и далеких Туамото.
«Забавно, – подумал Деннисон, – я так часто рассказывал эту историю, что и сам почти поверил в нее. Я сижу здесь и мечтаю о местах, где никогда не бывал! Южные моря. Я бы отдал душу и правую руку в придачу, чтобы оказаться сейчас там.
Но я не там. Я здесь, на этой проклятущей заштилевшей яхте, у меня горячка, и мне чертовски важно помнить, что со мной происходило на самом деле, а что нет. Не важно, из-за горячки или случайно, но я утратил чувство реальности.
Я никогда не был на Йа-Хики. Это не более чем воображаемые приключения. Это относится к разряду вещей, которые я бы совершил, если бы судьба повернулась так, а не иначе. Но на самом деле этого не было.
Корея была. Я был в роте «Лисы» тридцать второго пехотного полка, седьмой дивизии. Я был в Корее, я охранял дорожно-пропусной пункт и дрался с Эррерой. Это было на самом деле.
Так, уяснили. Пора приниматься за дело. Я собирался запустить мотор».
Деннисон, пошатываясь, поднялся. Пора! Джеймс не издавал ни звука, пока сорок пять минут висел под яхтой. Настало время Деннисона проявить мужество, доказать, что он достоин реальных похождений в Корее и вымышленных – на Йа-Хики.
Крадучись, он тихо двинулся вниз. Спускаясь по трапу, предусмотрительно не наступил на скрипучую третью ступеньку.
«Теперь, – думал он, – я докажу, кто я на самом деле. Я бросил все на чашу весов. Пан или пропал, вот так!»
В трюме было темно, хоть глаз выколи. Деннисон на ощупь отсоединил трап, осторожно перенес его и положил на койку. За трапом находился холодный и неподвижный кожух мотора.
Сперва – подача топлива.
Он присел на кожух и нащупал карбюратор. Пальцы сразу нашли бензопровод и, скользнув вдоль него, наткнулись на первый вентиль. Открыл его. Потом Деннисон перегнулся через двигатель и вел рукой вдоль трубки, пока не отыскал второй вентиль, у самого бака. Открыл и этот.
Все идет как надо. Теперь водяной клапан.
Он размещался где-то справа по борту, позади мотора и рядом с водяным насосом. В темноте пальцы Деннисона шарили по внутренности мотора настороженным тарантулом – вниз, по свечам зажигания, по генератору, к маслосборнику. Он потянулся дальше. Его пальцы наткнулись на водяной насос и пробежались по трубке до самого водяного клапана. Деннисон попытался открыть и его.
Заело!
Ощутив нахлынувшую волну паники, он резко дернул маленький железный вентиль. Ни с места. Может, его удастся отвинтить с помощью отвертки, но в этом случае он рискует сорвать резьбу. Сколько протянет мотор без воды?
Тут ему пришло в голову, что, возможно, он просто вращает вентиль не в ту сторону. Деннисон попробовал провернуть кран в другом направлении. Через минуту у него получилось.
Все идет, как надо. Главное – не терять головы.
Какой-то звук?
Всего лишь скрип судна. Успокойся. Запускай мотор.
Он стиснул зубы и постарался припомнить, что следует делать дальше. Аккумулятор, вот что! Деннисон обнаружил его слева и включил. В этот момент его пальцы наткнулись на что-то длинное, с гладкой кожей. Это нечто свисало сверху и на ощупь походило на змею.
Он отшатнулся, крепко приложившись локтем о маховик. Змея?! Черт, откуда на судне могла появиться змея? Мыши, крысы и тараканы на корабле привычное дело, но змея?
Впрочем, чего только не бывает. Он как-то слыхал о мокасиновой змее, которая проскользнула на судно через незарешеченный водозаборник. А что здесь?
Нет, здесь с решеткой все в порядке; он сам проверял. Но змея могла пролезть и по вентиляционным отверстиям!
Денисон вынул нож и осторожно потыкал им в темноту, туда, где приблизительно находилась гадина. Лезвие коснулось чего-то гладкого, что сразу же скользнуло вбок.
Змея!
Надо уносить ноги.
Но змея находилась на пути к трапу. Он мог бы выбраться через один из люков, но вдруг эта тварь уже подбирается к нему? Нужно посмотреть.
Деннисон вынул из кармана спички и зажег. Вот она, рядом с двигателем! Ее плоская лоснящаяся голова возвышается над черным телом, она готовится к атаке…
Но это была не змея. Всего лишь один из толстых электрокабелей, которые тянулись от аккумулятора к двигателю. Клемма вышла из гнезда. Изогнутый черный кабель был подсоединен лишь к двигателю, а другой конец висел в воздухе. Должно быть, отсоединился во время одного из разворотов судна.
Деннисон потыкал клеммой в гнездо. Не удержится, слишком свободно – нужен гаечный ключ или плоскогубцы, чтобы закрепить зажим. Но он не знал, где их можно найти. Будет ли мотор работать, если одна из клемм аккумулятора неисправна?
Наверное, нет. Только спокойствие! Плоскогубцы наверняка лежат где-то здесь.
Спичка догорела, и он снова услышал непонятный звук.
«Это всего лишь мое воображение», – сказал он себе, обливаясь потом в темном и душном трюме. В довершение всего из-за этой несуществующей змеи у него снова разболелась голова. У основания черепа резко запульсировала боль.
Он услышал, как захлопал фал на грот-мачте.
«Не беспокойся. Капитан по-прежнему в воде. Он думает, что я сижу на носу и караулю. Он не слышал, как я спустился вниз. Он не станет пытаться влезть на палубу. Только не сейчас».
Что-то тихо прошуршало по палубе.
Деннисон повернулся к трапу. Отсюда были видны звезды. Никакая тень не нависала над ним. Он пошарил вокруг и наткнулся на ручки плоскогубцев. Инструмент заржавел, но его челюсти еще могли открываться и закрываться.
Деннисон яростно набросился на клемму. Готово!
Над ним снова заскрипели блоки и защелкал фал на мачте. Что делает Джеймс? Наверное, он взобрался на яхту и, конечно, нашел багор. Нож против багра – не оружие. Деннисон представил, как железный наконечник и деревянная рукоять пригвождают его к палубе…
Паруса сердито хлопнули, и судно повернулось под внезапно налетевшим порывом ветра. Блоки снова заскрипели, и Деннисон услышал, как кливер пришел в движение и скользнул по носу яхты.
Нет, это совсем не капитан!
Мотор уже можно было запускать. Деннисон решил не возиться с трапом, а вскарабкаться на палубу, встав на кожух двигателя. Скорее…
Боже, он забыл о заводной ручке!
Он ясно видел ее перед собой – бронзовый рычаг трех футов в длину, двух дюймов в ширину и с полдюйма в диаметре. Ее вставляют в паз, который находится в палубе рубки. Без ручки у него нет ни малейшего шанса запустить уснувший двигатель.
Где может быть эта чертова штука? Куда Джеймс ее засунул? Деннисон пошарил по другую сторону от мотора. Нашел еще одни клещи и здоровенную отвертку. Ручки не было.
Где, где, где? В мозгу проносились видения всех укромных уголков «Канопуса». Ручка может находиться в любом из них. Ему ни за что не отыскать ее вовремя. Все пропало.
Отвертка!
Ну, конечно же! Он тупеет на глазах. Большая отвертка так же легко войдет в паз, как и бронзовый рычаг. На некоторых судах вообще всегда используют отвертки вместо дорогих бронзовых ручек. Как он мог забыть?
Деннисон подобрал отвертку и выбрался на палубу. По хребту пробежал холодок, он весь сжался, ожидая удара ножом в спину.
Слабый ветер трепал паруса, вполне достаточно, чтобы заставить блоки скрипеть. Истаявшая на четверть луна сияла все еще ярко. В ее холодном свете он оглядел палубу, тень, которую отбрасывала рубка, обошел мачту и обрыскал всю яхту, от бушприта до брашпиля.
Все спокойно. Капитан Джеймс не воспользовался возможностью незаметно проскользнуть на судно. Больше такой возможности ему не представится.
«Я победил, – подумал Деннисон. – Я проявил мужество и уверенность в себе, выдержку и стойкость. Час торжества близок!»
Теперь оставалось только завести мотор. Яхта сможет идти со скоростью шесть узлов по такому спокойному морю. А если ветер поможет, то и все семь. Шесть или семь узлов означают, что волны будут захлестывать нос судна выше ватерлинии, почти до самого бушприта. И уж подавно накроют с головой человека, висящего на балансире. Они изобьют его, исхлещут, заставят предпринять отчаянную и безуспешную попытку взобраться на борт. Или оторвут от тросов, оттащат от яхты и погребут в пучине.
Это реально? Да, это реально. Если заведется мотор. Он должен завестись. Обязан!
«Ох, – подумал Деннисон, – сейчас, я только отдохну минуту. Почему я не догадался глотнуть воды, пока был внизу? Или перекусить и надеть теплую рубашку? Не важно. Это еще успеется.
Только минутку передохну. Мне нужно будет сосредоточиться.
Потом я заведу мотор и стряхну этого старого осла с моей яхты».

Глава 4

1

Светящиеся стрелки часов показывали девять двадцать пять. Деннисон аккуратно завел часы и посмотрел на небо. Луна передвинулась к востоку, ее сияние серебрило яхту и черный океан, покрытый рябью. Пелена облаков, которая поднималась с юго-востока, разошлась, и в рваных просветах между тучами блестели звезды. Ветер снова утих.
Пора заводить мотор.
Как только он включит зажигание, мотор должен затарахтеть. Конечно, капитан Джеймс это услышит. Он может попытаться залезть на палубу. Собственно, он будет последним дураком, если не попытается. Чтобы пресечь эту попытку, Деннисон проскочит с кокпита к носу яхты, как только запустит двигатель. Придется учитывать, что кеч останется без управления. Вращательный момент винта поведет «Канопус» по большому кругу. Но главное, что яхта пойдет со скоростью в шесть узлов. Остальное не в счет.
Деннисон снова оглядел нос кеча. Все в порядке. Он бросился на корму, по пути споткнулся о брашпиль, тот загремел. Деннисон не оглянулся. Он заскочил в рубку и склонился над приборной доской. Открыл воздушную заслонку и перевел дроссель на одну треть. Затем включил зажигание.
Мотор немедленно затарахтел. Отличный мотор! Мотор его не подвел! Деннисон закрыл заслонку и повернул дроссель до упора. Мотор ревел вовсю, сотрясая яхту от носа до кормы.
Какого черта «Канопус» стоит?
Сцепление! Он не включил еще сцепление!
Деннисон вставил отвертку в паз в палубе рубки и подал вперед. Внутри что-то сухо щелкнуло. Деннисон поспешно задвинул дроссель. Не сорвал ли он резьбу на передаточном механизме? Пока двигатель работал на холостых оборотах, Деннисон снова выжал сцепление и установил дроссель на полную мощность.
Да, черт возьми, есть сцепление! Он уловил разницу в шуме мотора, когда увеличилась нагрузка на двигатель. Заработало! Он победил!
Деннисон бросился к носу судна. Под его ногами яхту мотало из стороны в сторону, она двигалась, поднимая пенистые волны. Надо быть начеку. Море не такое уж и спокойное, и кеч зарывается носом слишком глубоко в воду.
Он схватился за леер рядом с рубкой и продолжил путь, не выпуская трос из рук. Неожиданно яхта рванула вперед посильнее, и Деннисону пришлось ухватиться за брашпиль, чтобы удержаться на ногах.
Теперь он спасен. На носу никого, Джеймс не успел взобраться на палубу, и кеч несся вперед…
И тут Деннисона как громом поразило – яхта не двигалась с места.
Не двигалась? Не может этого быть! Крепко вцепившись в брашпиль, он прислушался. Да, мотор громыхал на полную мощность, работая на всех оборотах. Он даже различил, как слегка дребезжит передаточный вал. Но проклятая яхта не двигалась с места, застыла как вкопанная!
Кеч заваливался то на левый, то на правый борт. Паруса хлопали под слабым переменчивым ветром. Реи с бешеной силой раскачивались, а блоки гремели о мачты. Мотор ревел, все вокруг дрожало. Но, несмотря на рев и качку, кеч не сдвинулся ни на йоту.
Деннисон не понимал, что происходит. Закрыв глаза, он почти ощутил, что яхта несется вперед со страшной скоростью. Открыв, он видел, что судно замерло на месте, как пучки саргассов за бортом.
Ему пригрезилось, что яхта понеслась вперед. Видение, порожденное надеждой, желанием и горячкой.
Но тогда почему она стоит?! Деннисон сел на крышу рубки и задумался над этой головоломкой. Мотор продолжал реветь и раскачивать судно.

2

Деннисон опустил голову на руки. Может быть, он сошел с ума? Если двигатель работает, передаточный вал вращается, то почему тогда яхта стоит на месте?
Думай!
Мотор работает, и вал вращается. Значит, дело в винте. Может, винт как-нибудь погнулся?
Вряд ли. Он сам проверял его на Сент-Томасе. Тяжелый бронзовый винт был совсем новый и в полном порядке. Они должны были налететь на что-нибудь здоровенное и прочное, чтобы погнуть лопасти. Но они вообще ни на что не налетали.
Тогда в чем дело?
Принимая во внимание, что винт до сих пор соединен с валом, рассмотрим другие причины, которые мешают ему толкать яхту. Дефект конструкции? Какой еще дефект? Винт – деталь простая, всего две бронзовых лопасти, насаженные на бронзовую втулку. Когда судно идет под парусами, лопасти сомкнуты, чтобы не было сильного сопротивления воды. При работающем моторе они раздвигаются.
И тут Деннисон понял, что произошло. Днем, пока он не видел, капитан Джеймс нырнул под заштилевшую яхту и связал обе лопасти неработающего винта вместе. Наверное, поясом.
Другого объяснения нет. Морские водоросли не могли опутать винт, это сделал капитан.
Деннисон вернулся в рубку, повернул дроссель в другую сторону и попробовал дать задний ход. Никакого результата. Переключил на нейтральную скорость, выдвинул дроссель и пощелкал передачами в надежде, что сотрясения освободят винт.
Глухо.
Деннисон отключил двигатель и вернулся на нос. В голове – ни единой мысли. Он снова опустил голову на руки, стараясь справиться с тошнотой и слабостью. Его захлестывали волны глубокой депрессии, безнадежности и всепоглощающего отчаяния. Он все еще оставался на палубе хозяином, но Джеймс царил над всем ниже ватерлинии, от балансира до руля. Они разделили яхту между собой, граница шла по ватерлинии, и Деннисону досталась далеко не лучшая половина.
Прежде ему казалось, что капитан цепляется за балансир в тщетной надежде продлить как можно дольше последние минуты своей жизни. Цепляется почти бессознательно, чисто рефлекторно. Он и не предполагал, что Джеймс взял в свои руки половину судна, ту, что скрывалась под водой. Ему не приходило в голову, что Джеймс может строить планы, как вернуть себе оставшуюся половину кеча, ту, что над водой.
Теперь сомнений нет. Человек за бортом наверняка рассмотрел сложившуюся ситуацию, взвесил свои шансы, прикинул степень риска и выработал собственный план. Он изрядно попотел, связывая вместе бронзовые лопасти, как раз на тот случай, если Деннисон решит запустить двигатель. Потому-то за все это время он и не пытался вскарабкаться на палубу. Даже тогда, когда знал, что Деннисон спустился вниз.
Значит, Джеймс чего-то ждет.
Чего же?
Он ждет, когда наступит подходящая минута.
Что можно считать подходящей для него минутой?
Это знает только Джеймс. Это часть его плана. Плох он или хорош, неизвестно. Но капитан начнет действовать, только когда приготовится.
«Я должен понять, что это за план», – подумал Деннисон.
Часы показывали пять минут одиннадцатого. Луна опускалась все ниже к горизонту на востоке и зашла уже за грот-мачту. На палубу легли тени, и казалось, все пришло в движение. У самого штурвала сгустилась причудливая тень, похожая на человека, на маленького скорчившегося человека, который правит неподвижной яхтой. А те, другие тени, в рубке и позади мачт – кто они?
Успокойся. Перестань выдумывать черт знает что.
Кеч качнуло, и мачты описали по небу круг. Деннисона бил озноб, он сидел на кокпите, подогнув колени и положив на них голову, которая просто раскалывалась от боли. Он закрыл глаза, и под веками сразу же поплыли огненные пятна. Лучше уж смотреть на огонь, чем на тени.
Все чудесно. Он может немного поспать.
Стоп! Он еще не может спать! Капитан придумал какой-то план. Деннисону позарез нужен свой план, лучший, надежный. План, как навсегда избавиться от этого паскудного плавучего ублюдка за бортом.
Налетел легкий ветерок, и Деннисон задрожал еще сильнее. Ветер подсказал ему одну идею. Прикрыв веки, он принялся рассматривать ее со всех сторон.

3

Да, план, несомненно, хорош. Он сработает. Рискованно, конечно; но оставлять капитана за бортом еще рискованней. Лучше попасть в любой шторм, землетрясение, пожар или торнадо – да все на свете! – чем под безжалостную руку капитана Джеймса. Этот план, если придерживаться его, не отступая ни на шаг, приведет к полной и безоговорочной гибели человека за бортом.
«Я сделаю это».
Деннисон прокрутил в уме все подготовительные шаги. Сперва нужно тихо пройти на корму, к кокпиту. Поднять крышку люка на корме. Найти внизу помпу. Подсоединить к шлангу.
Помпа связана с бензобаком. Если случится пожар, помпой можно откачать за борт бензин из бака по длинному неопреновому шлангу.
Десять или двадцать галлонов бензина тонким слоем растечется по воде вокруг яхты. А ветер дует с кормы. Бензин перетечет к носу, охватит кеч кольцом.
«А потом я подожгу его».
Одна загвоздка – так можно остаться без судна. Бензин горит будь здоров. Могут вспыхнуть паруса, тросы, обшивка. Потерять судно – все равно что потерять жизнь.
«Рискну. Я пойду на все, только бы пустить ко дну эту тварь!»
Деннисон встал, чувствуя себя сильнее и увереннее, чем в течение всего дня. Он бросил взгляд на нос яхты. Никого. Разувшись, он быстро пробежался до кокпита. Поднял крышку люка на корме и нашел шланг. Под ним, отдельно, лежала трубка-переходник от линии, ведущей к бензобаку. Деннисон подсоединил переходник к помпе. Потом подтащил конец шланга к бортовому шпигату. Слабый ветер почти стих. Спички в кармане.
Все готово.
Но сперва нужно предпринять некоторые меры предосторожности. Деннисон подошел к трапу и вынул из специального гнезда огнетушитель. Передвинул защелку распылителя и положил огнетушитель на пол рубки. Теперь у него есть защита от пожара, который может заняться на палубе.
Что еще?
Он бесшумно прокрался на нос и исследовал каждую подозрительную тень возле брашпиля. Ни одна из них не оказалась капитаном. Деннисон вернулся на корму.
Ветер еще не утих.
Начнем.
Деннисон встал у помпы и начал работать рукоятью. Помпа заскрипела и завыла, но из шланга не пролилось ни капли бензина. Он качнул еще раз двадцать, потом остановился. Что-то не так.
Надо было учесть, что помпой давно не пользовались. Все подвижные соединения деталей насоса могли заржаветь. В насос нужно залить немного жидкости и предварительно прокачать.
Но заливать было нечего.
Боже, все против него! Такой прекрасный план неминуемо сорвется, если он не достанет немного жидкости, неважно какой, чтобы залить в этот паршивый насос!
Деннисон отошел от помпы, движимый смутной надеждой, что удастся отыскать ведро. Он спустит его за борт и зачерпнет немного воды. Босые ноги Деннисона прошлись по влажному месту.
Мой Бог! Небольшая лужа в углу рубки. Скорее всего, роса.
Деннисон присел на корточки перед лужей и только сейчас понял, как ему хочется пить. Когда он пил в последний раз? Утром, почти десять часов назад. Даже еще больше! Он выпил кофе в семь утра, и все. Получается, он не пил пятнадцать часов – и десять из них он провел под палящим солнцем.
Ему нужно попить воды. Но воды не хватит и на него, и на помпу. Если он откажется от плана с бензином, он попьет. С новыми силами он вернется на свой пост на носу яхты, с багром в руке, и подождет, пока капитан не высунется из-за борта.
Деннисон преодолел искушение. Он собрал воду в ладони и вылил в помпу. Потом быстро заработал ручкой, вверх и вниз. Послышалось шипение, и по шлангу хлынул бензин.
Он подставил руку под шланг, чувствуя, как по нему напором бьет жидкость, потом поднес ее к носу.
Так и есть, бензин.
Деннисон сто раз качнул рукоять. Потом еще пятьдесят, хотя руки ныли невыносимо. Воздух наполнился бензиновыми парами. Джеймс наверняка уже унюхал. Не попытается ли он взобраться на палубу именно сейчас?
Деннисон поспешил на нос, но он был пуст. Джеймс не появился. И нетрудно догадаться, почему.
Пожилой человек проболтался в воде десять часов, соль жгла ему глаза, ноздри и рот. Вероятно, он и не почувствовал запах бензина! Но даже если и почувствовал, и услышал шум работающей помпы, он все равно не полезет на борт сейчас. Единственное, что поддерживает ослабевшего старика, – это его план. Вода отняла у капитана силу, притупила сообразительность, разрушила волю. Все, что еще удерживало последний проблеск жизни в нем, – это план. Смертельно уставшие люди часто впадают в мономанию. План стал для Джеймса идеей фикс. Его нельзя изменить, ускорить исполнение или отложить. Для капитана это значило бы распрощаться с последней надеждой, с последним звеном, которое связывало его с жизнью. Если Джеймс что-то и унюхал, он решил, что это всего лишь небольшая утечка бензина. И не двинулся бы с места.
Деннисон подсчитал, что бензин уже успел распространиться до самого носа. За бортом плескалось около пятнадцати галлонов, вполне достаточно, чтобы охватить кеч смертоносным кольцом. Довольно. Теперь бросить туда зажженную спичку.
Он вытер руки и достал из кармана спичечный коробок. Внезапно в нем проснулась жалость к несчастному, глупому старику-капитану, выброшенному за борт, обезоруженному и обманутому. Жаль, что он не утонул мирно и спокойно.
Прости, кэп.
Деннисон вынул спичку и чиркнул о коробок. У спички отломалась головка.
Спокойно.
Вторая и третья спички зажечься не пожелали. Деннисон достал сухую спичку из последнего ряда, чиркнул и увидел, как на кончике заплясал слабый огонек. Он бросил спичку за борт. Но она погасла, не успев долететь до залитой бензином воды.
Черт!
Деннисон вынул сразу четыре спички, поджег, с минуту смотрел, как они разгораются, и швырнул их в воду.
И вода за бортом вспыхнула!
Язык пламени опалил брови Деннисона, волосы затлели. Он отскочил от борта. Вокруг яхты взметнулся столб огня, заключив судно в пылающее кольцо. Из-под носа парусника донеслись пронзительные крики.
Было невыносимо слушать, как кричал капитан. Его вопли резали уши. Высокие, почти женские, визги раздавались через короткие промежутки. Деннисон увидел его – циллиндрический комок огня, живой факел, ринувшийся прочь от судна. Он нырнул, не показывался десять, двадцать, тридцать секунд, затем снова всплыл на поверхность, все еще пылая. Объятый пламенем человек бился в воде, безостановочно крича, и Деннисон окаменел. Он только сейчас расслышал, что кричит Джеймс.
«Пальцем бы не тронул! Как сына родного!»
Старый брехун! Деннисон заставил себя смотреть, как огонь постепенно гас, черное тело остывало, разваливалось на куски и погружалось в морскую бездну.
Капитан был мертв.
Но страдать и сожалеть некогда. Один из фалов загорелся, грот вспыхнул, осыпая палубу снопами искр. Деннисон бросился к рубке и схватил огнетушитель. Горела обшивка правого борта, за который он скачивал бензин.
Деннисон окатил борт белой струей углекислоты. Парус занялся слишком высоко, не достать. Он затоптал горящие обрывки фалов и клочья парусины, которые упали на палубу, и забил руками начавшую тлеть рубашку. Огонь уже переметнулся на покрытый лаком транец.
Он сбил его, но тут снова занялся правый борт. Деннисон окатил его углекислотой из баллона, опустошив огнетушитель до дна. Потом сломя голову бросился в рубку, сорвал со стены баллон порошкового огнетушителя. И погасил пламя на правом борту. Бензин на воде догорал невысоким синим пламенем. Пожар утихал. Деннисон затоптал еще несколько горящих клочков на палубе и ухитрился погасить искру, перелетевшую на фок.
Огонь на воде погас. Деннисон дважды обошел всю яхту, заглядывая во все закоулки. Похоже, опасность миновала.
Пожар закончился, и кеч был в его руках. Где-то там, в воде, кружились и опускались на дно останки капитана. Грот сгорел полностью, фок нужно чинить. Но по крайней мере…

4

Деннисон поднял голову. Он быстро обернулся и увидел белоснежный сияющий грот над головой.
Но ведь грот сгорел, разве нет?
Он поднялся, потом снова сел на крышу рубки. Голова кружилась. Он взглянул на часы. Десять ноль шесть. Легкий ветер надувал паруса, и кеч шел своим курсом, никем не управляемый. Луна висела низко, у восточного горизонта.
Заскрипели блоки. Деннисон схватился за нож, висевший на поясе, и крепко его сжал. Прикосновение к холодному металлу успокоило его. Тогда он снова повернулся и посмотрел на грот, белый, исчерченный почти незаметной сетью снастей на упруго натянувшейся парусине. За ним виднелся фок, тоже наполненный ветром.
Они не горели. Никакого пожара не было.
Чтобы увериться в этом полностью, Деннисон быстро пробежался по палубе, оглядев все, особенно борта и корму. Ничего не обгорело, даже краска и лак. Он снова сел на крышу рубки.
Неужели все это ему приснилось? Воспоминание о пожаре было таким же четким и ярким, как все, что он помнил вообще. С ума сойти! Господи, какая же ужасная штука – человеческий разум! Он соткал этот пожар из темноты, страха и собственного желания. Он все это время сидел на крыше рубки, с закрытыми глазами и фиксировал каждое мгновение пожара, изобретая на ходу трудности, преодолевая их, вставляя куски диалога…
«Как сына родного!»
Деннисон поежился и обнял себя за плечи. Неужели весь этот кошмар был сном?
Да. У них нет никакой помпы. Господи ты боже мой! Это надо же, помпа! Никаких помп, никаких шлангов, бензин вообще невозможно никуда перекачать из бака. Наверное, он начал грезить, когда присел на крышу, сразу после неудачи с винтом.
Это-то уж точно не сон.
Деннисон сел на крышу рубки, закрыл глаза и сочинил историю о воображаемом пожаре, точно так же, как раньше он сочинил сказку о Южных морях. Но между этими двумя историями есть значительная разница. Он точно знал, что история с Йа-Хики – неправда. А в этот пожар он поверил.
Да это же настоящая галлюцинация, а?
На мгновение Деннисон почувствовал прилив гордости за себя. Он только что пережил самую настоящую галлюцинацию, что свидетельствовало о том, как много он испытал за последнее время. Но гордость за данное достижение увяла и уступила место чувству острой тревоги. Там, за бортом, притаился человек, который только и ждет момента, чтобы прикончить его. Забывать об этом нельзя.
«Моя жизнь зависит от того, что я сейчас сделаю. Моя жизнь зависит от того, сумею ли я разгадать план капитана и сорвать его. Это главное. Все остальное – ожоги от солнца, жар, озноб, жажда – все это может подождать. Мне нужно быть сильным и твердым, как тогда, с Эррерой.
Теперь я знаю, что галлюцинации бывают и со мной. Я буду начеку. С этой минуты – только правда. Ложь слишком опасна для меня сейчас. Я должен мыслить ясно, угадать план Джеймса и что-то предпринять. Я хитрее его. Так что понять его замысел – дело несложное.
Итак, что мы имеем? Капитан Джеймс наверняка придумал, как проникнуть на кеч. Я вывел это заключение из такой предпосылки: у капитана богатый опыт действий в критических ситуациях. Также следует заметить, что план этот логичен, невзирая на его теперешнее положение. Касательно физической стороны, план его, несомненно, хорош. Джеймс знает все о яхтах, воде и верно оценивает свои силы. Единственный недостаток плана состоит в том, какую роль он отводит лично мне. Поскольку, несомненно, какую-то роль он мне отводит.
Для этого он должен понять и определить мой характер. По мнению Джеймса, я – всего лишь жалкий бездельник, бродяга, сопляк, человек дружелюбный, но хитрый, приспособленец и трус. Джеймс решит, что я был таким и таким останусь навсегда. На этом и построен его план.
Но, к счастью для меня, Джеймс – человек глупый. Он не разбирается в людях. Для него внешность означает все. Он видел меня-на-Сент-Томасе, но разве он знал меня-в-Корее? Джеймс понятия не имеет, что я прошел Корею и остался жив, что я вынес постоянный холод, голод, издевательства и все опасности, какие только могут обрушиться на человека. Я врал и оставался в здравом рассудке, когда остальные мерли как мухи или трогались умом. Он ничего не знает о той ночи на контрольно-пропускном пункте, когда красные открыли по нам огонь. Он не подозревает, что тогда я совершенно хладнокровно выполз из домика, с винтовкой наготове, прицелился на вспышки выстрелов и…
Но я должен быть честен с самим собой. Не было никаких вспышек. У этих красных сволочей, наверное, на стволах имелись насадки – гасители вспышек. Некуда было целиться, на темном склоне горы – ни единого огонька. Только пули били по окну, рикошетили от цистерны из-под солярки и зарывались в землю. Куда стрелять в ответ, не в гору же? Поэтому я и не стрелял.
Но все остальное правда. Я-в-Корее такой же настоящий, как я-на-Сент-Томасе. Все это в прошлом, и сейчас новый я сижу на корме яхты.
Да, Джеймс не знает о самом важном событии в моей жизни. Он что, действительно считает, что я не смогу его победить? Думает, что я испугаюсь его? И все потому, что он не знает о Шанхае…

5

…и о том, как я встретил любовь, внезапную смерть и вечную жизнь, которые смешались в одно и втиснулись в несколько коротких дней и ночей. Корея закалила меня в горне тяжких испытаний, а Шанхай навсегда определил мой характер. Этот город поставил на моем лбу клеймо: «Использовать только в Шанхае». Некоторые места накладывают на людей неизгладимый отпечаток. Вот почему есть американцы, которые живут в Париже, и англичане, которые всю жизнь проводят в африканских колониях, и датчане, которых никак невозможно выдворить из Индонезии. Может, кое-кто из таких переселенцев и наживается на чужбине, эксплуатируя туземцев. Но таких деятелей можно пересчитать по пальцам. Некоторые предпочитают жить в прекраснейших на свете краях. А другие живут в такой глуши, из которой сбежала бы и собака. Их просто тянет к таким экзотическим местам некая непостижимая и неодолимая сила. И эти края становятся для них родным домом, с которым не сравнится ничто на свете.
Вот таким домом и стал для меня Шанхай. Это мой город. И он исчез, пропал, перестал существовать, когда красные взяли над нами верх. Теперь проще попасть в самые заповедные закоулки Аравии, чем в Шанхай. Мой город потерян навсегда, и у меня не осталось даже какого-нибудь сувенира, вещицы, на которую можно было бы взглянуть – и вспомнить. Все, что мне осталось, – несколько воспоминаний, но и они со временем тускнеют и понемногу тают. Наверное, вскоре они совсем угаснут, и я не смогу отличить дорогу на Нанкин от Мотт-стрит. Международный городок в моем представлении станет неотличимым от Рокфеллер-центра, Бунд будет как две капли воды похож на Пятьдесят Седьмую улицу, и даже образ Джейни растворится среди лиц сотен других девушек. Возможно, от этого я стану только счастливее, кто знает? Потому что эти воспоминания причиняют слишком много боли.
В тысяча девятьсот сорок седьмом отступающие армии Чан Кайши все еще удерживали большую часть Китая. Китай был нашим союзником. И вот армия Соединенных Штатов решила дать японцам передышку и отослала некоторые части в Шанхай, в отпуск. Первые отпускники попали в Шанхай в августе, и я был среди них – вместе с остальными ребятами из шестой и седьмой дивизий Корейской оккупационной армии.
Наш корабль поднялся по реке Вангпо и стал на якорь, и мы увидели на пристани толпу торговцев-разносчиков с лотками, заваленными всякой всячиной, продавцов с птицами в клетках, резными фигурками, местным рукоделием. Между ними сновали рикши и велосипедисты. Издали весь город был виден как на ладони, необычайный и прекрасный, озаренный ослепительным летним солнцем. Мы прекрасно понимали, что проиграем эту войну. Мы попали в Шанхай после года, проведенного в деревушках с тростниковыми крышами, вроде Мунсана или Таэгу, среди грубых, неприхотливых корейцев, которые дрались, как черти, за свои горы и рисовые поля и держали воображаемую границу, которую принято называть тридцать восьмой параллелью. Мы знали, что нас ждет, и мечтали вырваться и гульнуть на свободе.
Шанхай ждал нас с распростертыми объятиями, готовый за деньги предложить все, что только есть под солнцем. Люди здесь умели видеть очевидное, даже когда на Западе предпочитали закрыть на это глаза. В Шанхае понимали, что коммунисты выкинули с севера армию Чан Кайши. Знали, что Куоминтанг выметен подчистую и так же мертв, как династия Минь. Шанхай – единственный город в Китае, ориентированный на Запад, – тоже не останется прежним. Тысячи людей хотели уехать – а для этого нужны были деньги. Миллионам нужны были деньги хотя бы для того, чтобы купить себе еды. И всем им нужны были настоящие деньги, а не эти конфетные обертки, напечатанные в Куоминтанге, которые не стоили ровным счетом ничего. Им нужны были настоящие деньги – наши добрые американские доллары, а каким образом эти доллары им достанутся, не имело никакого значения.
Когда я сходил с корабля в Шанхае, со мной творилось что-то непонятное. Я жаждал испытать все на свете удовольствия, насладиться жизнью про запас, учитывая то, что ожидало нас впереди. Эту неделю я хотел прожить полной жизнью, поскольку мне могла никогда больше не представиться такая возможность.
Я попробовал – и у меня ничего не вышло. Невозможно постоянно вкушать самый пик наслаждения. Ни в чем – ни с женщинами, ни в пьянке, ни даже на наркотиках. И не верьте сводникам и зазывалам, которые утверждают обратное, – они нагло врут. Острота новых ощущений очень быстро притупляется, все становится таким обыкновенным и скучным. Шлюшка, на которую ты взобрался, кажется давно надоевшей старой женой. Пойло, которое плещется в стакане, заводит не больше, чем простая вода. А шприц с наркотой становится таким же привычным и заурядным, как костыль у хромого. И ты сколько угодно можешь уговаривать себя, что все эти штуки – прекрасные загадочные диковинки, но себя не обманешь. В конце концов останется только раздражение и досада на себя же самого.
Точно так было и со мной. Все время жить полной жизнью никак не получалось. Зато каждое мгновение, проведенное в городе, каждая секунда были пропитаны осознанием того, что я жив, на самом деле жив в таком месте, где смерть – обычное дело. Объяснить это как-то иначе я не могу. Наверное, это все равно что попасть в рай – в настоящий рай, а не такой, как на этих дурацких картинках – со всякими арфами, золочеными воротами и слащавеньким боженькой во главе всего этого балагана. Шанхай в августе сорок седьмого, близость смерти и Джейни – это был мой рай. И другого мне не надо.
В первое утро, спустившись с корабля, я снял комнатку в гостинице Христианского союза молодых людей, на пару с еще одним нашим парнем, Эдди Бэйкером. Мы переоделись в новенькую форму и вышли на улицу. Не успели мы и шагу ступить, как нас окружили сводники. Их было не меньше двух дюжин, торопливых и навязчивых маленьких торговцев телом. Отвязаться от них было почти невозможно, они вцеплялись в тебя мертвой хваткой, как тот триппер.
– Эй, Джо, эй, Мак, падем са мной! Хароши бордель для европейсы! Руски девошьки, турески девошьки, англиски девошьки! Девошьки нада, Джо, падем са мной!
Было десять утра.
Насчет девочек для нас с Бэйкером было, пожалуй, рановато. Нам хотелось просто прогуляться, поглазеть на Шанхай. Сводники потянулись было за нами, но понемногу отстали, когда до них дошло, что платить мы не собираемся. И через каких-нибудь два часа за нами плелся только один из них. Он отзывался на имя «Джо» и, похоже, отставать не собирался. Пока мы с Эдди завтракали в ресторане с надписью «Только для европейцев», этот Джо сидел на корточках у двери и снова прилип, когда мы вышли. Чтобы от него отвязаться, один раз мы даже вошли в какой-то бар через одну дверь, а вышли через другую – на соседней улице. Но упрямец Джо отыскал нас и снова стал навязывать свои услуги. Он торговался за нас на базарах, болтал без умолку, сыпал шутками и не спускал с нас глаз. Что бы мы ни говорили, его не пробивало – а мы старались вовсю. Нашего Джо ничем нельзя было пронять.
В девять вечера мы с Бэйкером поужинали и вышли на улицу, не зная, чем бы еще заняться. Джо вился тут же, под рукой.
Я предложил:
– Ну что, может, заглянем в бордель?
– А в какой? – спросил Бэйкер.
Я кивнул в сторону ухмылявшегося сводника.
– Да в его. Этот маленький скунс таскался за нами одиннадцать часов кряду, по самой жуткой жаре, какую я помню. Не думаю, что ему хоть раз за весь день что-нибудь перепало поесть или попить. И все это только ради того, чтобы доставить нам скромненькие плотские удовольствия.
– Да? – спросил Бэйкер.
– А зачем бы еще? Эй ты, Джо! Пошли в твой распрекрасный европейский бордель.
Не успели мы моргнуть, как сводник поймал такси, и мы поехали.
– Ты думаешь, это безопасно? – спросил меня О’Бэйкер.
– Парень, что в этом мире безопасно?
– Что-то мне это не нравится…
– Спокойно, приятель, – уговаривал я его.
Мы проехали по двум аллеям, потом свернули в какой-то тупик. Расплатились с таксистом и вышли. Джо подвел нас к одной из дверей и постучал.
Я сказал Бэйкеру:
– А сейчас ты увидишь то, что видел разве что один мужчина из десяти тысяч. Настоящий восточный гарем. Шанхайский бордель, представляешь, Бэйкер?! Подумай только, какие истории ты сможешь потом рассказать своим детям.
– Я слыхал, что все эти шлюшки обязательно болеют какой-нибудь дрянью, – осторожно проговорил Бэйкер.
– Ну, поэтому мы и пойдем к проверенным профессионалкам.
Дверь открылась, и служитель провел нас в прихожую. Здесь мы расплатились со сводником. Получил он самую малость, особенно если припомнить, сколько времени на нас угробил.
– И что теперь? – спросил Бэйкер.
– Подождем.
Ждать нам пришлось недолго. К нам вышла мадам – тощая морщинистая старуха. Она пригласила нас в гостиную. И какую гостиную! Повсюду в живописном беспорядке стояли низенькие подставки с вазами. Ароматические курильницы. Скульптуры и картины. Мраморные лестницы. Столики и кресла тикового дерева. На столиках – сосуды с рисовой водкой.
Мадам дважды хлопнула в ладоши. И с верхнего этажа по широкой мраморной лестнице спустились девочки, одетые так же мило, как все девочки в Шанхае. Их было десять или двенадцать, и они выстроились перед нами в ряд.
– Ты все еще опасаешься триппера? – тихонько спросил я Бэйкера.
– Я думал, нам предложат европейских девок, – сказал он. – А тут одни китаянки.
– По-моему, местные кисоньки с виду вполне ничего себе.
– И то правда, – согласился Бэйкер.
Мадам угодливо улыбнулась нам и сказала, что за раз они берут пятнадцать тысяч китайских долларов, а за целую ночь – тридцать шесть.
– А сколько это будет на нормальные деньги? – спросил Бэйкер.
– Три доллара за раз, двенадцать за ночь, – пересчитала мадам.
Бэйкер кивнул и указал на улыбчивую маленькую толстушку, сказав при этом:
– Ну, что, Деннисон, через полчасика я буду ждать тебя внизу, у выхода, идет?
– Ага, – кивнул я, подошел и тронул свою девушку за плечо. Я сразу выбрал ту, что мне понравилась. Она была довольно высокой для китаянки. Как я потом узнал, родилась она на севере и в ее жилах текла маньчжурская кровь. Выглядела она неплохо и держалась очень прямо. Когда я дотронулся до ее плеча, она кивнула.
Девушка провела меня наверх, в маленькую комнатку с дверью из промасленной бумаги. Главным украшением комнаты была широкая латунная кровать. Девушка разделась. У нее оказалась прекрасная фигура, ладная и подтянутая, совсем не то, что у тех старых потаскушек, которые промышляют на Бонгконге в Сеуле. Она была очень хороша и очень холодна со мной, и что-то в этой девушке поразило меня до глубины души. Я постоянно думал о ней, и уходить мне совсем не хотелось. Я оделся, спустился вниз по лестнице и заплатил мадам двенадцать долларов за целую ночь, потом вернулся в комнату. Всю ночь я пролежал рядом с этой девушкой, мы вместе прислушивались к выстрелам, гремевшим в темноте на улицах. Как я потом узнал, солдаты Национальной Армии постоянно грызутся с шанхайскими полицейскими, а красные партизаны выцеливают и тех, и других.
Это было что-то необыкновенное. Я знал из книг, что некоторые люди деградируют от общения с проститутками, а другие, наоборот, духовно возвышаются. Со мной не случилось ни того, ни другого. Мне было все равно, кто она такая и сколько тысяч других мужчин переспали с ней до меня. Сейчас она была со мной, в этой маленькой комнатушке с бумажной дверью и тусклой лампой в углу. А снаружи кто-то в кого-то стрелял из винтовок, гремели автоматные очереди, каждый раз напоминая мне, что совсем рядом ходит настоящая смерть, а я до сих пор жив, в самом деле жив. Я лежал рядом с ней и думал о маленьком своднике по имени Джо, который целый день таскался за мной, одиннадцать часов гнул спину, чтобы предложить мне самое прекрасное и желанное в мире. Если задуматься, то все это оказывается таким смешным…
На следующее утро мне пришлось выдержать настоящее сражение. Я хотел, чтобы эта девушка – ее звали Джейни – была со мной весь день, и не здесь, не в борделе. Мадам уперлась и не хотела отпускать ее с работы. Самой Джейни, похоже, было совершенно все равно, уйдет она со мной или останется.
Мы с мадам долго торговались, спорили, бранились, орали друг на друга. В конце концов я заплатил двести тридцать восемь американских долларов за то, что Джейни проведет со мной всю оставшуюся неделю. Мадам здорово нагрела на этом руки. Джейни переоделась в городское платье и пошла со мной.
Мы ходили с ней по улицам – просто гуляли, глазели по сторонам. Только через полдня я обнаружил, что она говорит по-английски – выучилась от военных полицейских.
– Почему ты раньше мне не сказала?
– Лучше молчать.
Я узнал кое-что и о ней самой. Она родилась и выросла в маленькой захолустной деревушке где-то в окрестностях Синканга, недалеко от северной границы. Родители продали ее – подумать только, продали! – человеку, который разъезжал по таким вот деревушкам, набирая молоденьких проституток в крупные бордели Шанхая и Кантона. Вот тебе и родители! Она называла мне свое настоящее имя, но я не сумел его толком выговорить, а потому сразу забыл. Сейчас ей было семнадцать лет.
Когда я приехал в Шанхай, у меня было с собой около трех сотен долларов. Еще несколько сетен я занял у ребят из моей части, и мы с Джейни сняли домик неподалеку от Белого Русского сектора.
Мы жили как муж и жена. Она каждое утро слушала радио и рассказывала мне о новых наступлениях красных в северном Китае. В Корее я ни разу ни о чем подобном не слышал. Вечером мы ходили танцевать в маленькое русское кафе неподалеку, в котором были более-менее приемлемые цены. И целыми днями мы просто гуляли по городу. Наверное, я повидал все до единого старые храмы и кладбища этого города, но каждая минута этого ничегонеделанья доставляла мне неописуемое наслаждение.
Как-то раз старик сержант в лагере Полк, штат Луизиана, говорил мне, что из бывших проституток получаются самые лучшие жены. Он говорил еще, что когда уволится со службы, то поедет в Нью-Орлеан, выберет самую лучшую маленькую шлюшку и заберет ее к себе в Арканзас, на свою ферму. Тогда я думал, что старик просто спятил. И в Корее я тоже смеялся над пацанами, которые таскались за шлюхами. Только сейчас я наконец понял, в чем тут дело.
Я сказал Джейни, что люблю ее. Она посмотрела на меня своими грустными глазами и покачала головой:
– Пожалуйста, не надо говорить о любви.
– Но, Джейни, милая, я люблю тебя! Я хочу на тебе жениться. Я хочу, чтобы ты всегда была со мной. Я серьезно, черт возьми!
– Прости. Наверное, твои родители будут против.
– Послушай, Джейни, у меня из родных никого не осталось. Родители умерли, а брата убили японцы. Есть еще сестра, но я ее терпеть не могу. Выходит, я совсем один.
Тогда Джейни сказала, что она не христианка. Эка важность! Я сказал ей, что тоже не христианин. Я вообще неверующий. Я сказал, что ради нее готов стать хоть буддистом, хоть кем угодно!
– Ты ведь не думаешь так на самом деле, – сказала она. – Скоро ты уедешь и никогда больше не вернешься. И зачем бы тебе сюда возвращаться?
– А теперь слушай меня внимательно, – сказал я. – Я люблю тебя, Джейни. Может, не так уж и сильно, но сколько ни есть – все твое. Тебе не по душе быть проституткой? Мне тоже не нравится быть таким, каков я есть. Не отворачивайся, послушай! Джейни, я – трепло, трус и слабак. Я никогда и никому этого не говорил и никогда больше не скажу. Но я хочу, чтобы ты знала, с кем имеешь дело. И – я люблю тебя и хочу жениться, если ты за меня пойдешь.
Джейни разволновалась.
– Зачем ты мне все это говоришь? Ты ведь все равно не вернешься.
– Вернусь!
Я взял ее за плечи и посмотрел прямо в глаза.
– Я не вернусь в Корею. Не вернусь на корабль. Я останусь здесь, с тобой.
– Но тебя поймают и расстреляют!
– Тебе это не безразлично?
– Я не хочу, чтобы тебя убили. Ты должен вернуться в свою армию.
– Ты выйдешь за меня замуж, когда я вернусь в Шанхай?
– Ты не вернешься.
– Господи! – воскликнул я. – Что я должен совершить, чтобы завоевать любовь проститутки? Перерезать себе вены? Дай нож, я сделаю это! Я сделаю что угодно, если ты после этого мне поверишь.
Тогда я достал из кармана складной нож и открыл его. Я и вправду собирался сделать то, что сказал, и мне было наплевать на последствия.
Джейни очень странно на меня посмотрела, отняла нож и прижалась ко мне всем телом.
– Джейни?
– Я люблю тебя, – сказала она и расплакалась. Кажется, я тоже плакал.
Эта неделя отпуска была для меня раем. Я любил Джейни, а она любила меня. Она миллион раз переспрашивала, правда ли, что я ее люблю, и правда ли, что я вернусь, и где мы потом будем жить, и будет ли у нас свой сад. Я решил, что оставаться в Шанхае слишком рискованно из-за этих коммунистов и всего такого. В Штаты мне тоже возвращаться совсем не хотелось. Так что мы решили попробовать обосноваться в Гонконге, если мне удастся найти там приличную работу. Джейни считала, что с работой у меня все получится. Она рассказывала мне, как обустроит наш будущий дом и какие блюда она будет для меня готовить. За эти два дня мы расписали свою жизнь лет на тысячу вперед.
В последнюю ночь отпуска я твердо решил не возвращаться на службу. Но Джейни оказалась просто потрясающей женщиной – она сумела убедить меня, удержать от дезертирства.
– Ты должен возвратиться, – сказала она. – Если ты дезертируешь, ничем хорошим это не закончится. Они тебя все равно разыщут и расстреляют. Ты должен отслужить свой срок полностью и отделаться от них навсегда.
– Мой контракт заканчивается через шесть месяцев.
– И тогда ты будешь свободен? А где? В Сеуле?
– Нет. Нас всех доставят обратно в Штаты, а оттуда заберут новобранцев. Но я буду откладывать деньги. И как только получу свои бумаги, сразу побегу на корабль и приеду сюда, к тебе.
– Ты вернешься ко мне? – снова спросила она.
– Клянусь чем угодно!
– Ох нет, ты никогда не вернешься! – ответила Джейни и залилась слезами. Я вытер слезы с ее лица и снова пообещал, что вернусь. Я говорил с ней очень терпеливо и мягко, как с расстроенным ребенком. Потом я отдал Джейни двести сорок американских долларов, все, что мне удалось наскрести у приятелей.
– Тебе хватит этого, чтобы протянуть следующие шесть месяцев?
– Хватило бы и половины!
– Возьми все. Потом я пришлю тебе еще. Ты останешься здесь, по этому адресу?
– Нет, перееду, где подешевле. А ты вправду вернешься?
– Клянусь! Через шесть месяцев меня демобилизуют. Еще месяц – на то, чтобы вернуться в Шанхай из Штатов. Выходит, мы снова будем вместе через семь месяцев.
Джейни написала на карточке свое имя и новый адрес по-английски и по-китайски. Я бережно спрятал карточку в свой бумажник. Я не разрешил ей провожать меня на пристань – боялся, что она расплачется там при всех. И ушел, еще раз пообещав, что вернусь.
Я погрузился на борт, корабль отошел от пристани и неторопливо двинулся вниз, к устью Вангпо. А Шанхай остался за кормой – как будто его никогда и не бывало.
Меня отыскал Бэйкер и спросил:
– Ну что, дружище, получил сполна?
– Да уж.
– Надеюсь, тебе хватит, чтобы скрасить остаток дней в Корее! – и он улыбнулся.
Я улыбнулся в ответ. А что мне оставалось делать? Я увидел, как Шанхай, город моей мечты, скрылся из виду за поворотом реки.
Я не обманывал Джейни. Я любил ее, она была мне нужна, и я верил, что тоже ей нужен.
Через семь месяцев – всего каких-то семь месяцев – я вернусь в Шанхай. Найду Джейни, женюсь на ней…

6

Деннисон открыл глаза, удивленно потряс головой. Не время вспоминать Джейни. Он должен думать о настоящем – о заштилевшей яхте, о белых в свете луны парусах над головой, о самой луне, которая клонится к востоку.
И о человеке за бортом!
«Отвлекаться ни в коем случае нельзя. У Джеймса есть план, он заберется на палубу и убьет меня, если я что-нибудь не придумаю. Он всадит нож мне в живот, выпустит кровь и все кишки… Неужели мне нужно пугать себя, чтобы заставить поверить, что жизнь моя в опасности?»
От носа судна донесся глухой удар. Что-то скрипнуло. Потом зкуки повторились – удар, скрип.
Деннисон ущипнул себя за руку. Больно. Но совсем немного. Когда нож вспорет тебе брюхо, будет больнее. Помни!
Скрип и удар.
Деннисон встал. Бледно-желтая луна касалась края горизонта. На часах – семнадцать минут первого.
План капитана…
Скрип и удар.
Деннисон сжал рукоятку ножа и весь обратился в слух. Капитан что-то делал там, внизу, что-то, от чего раздавались скрип и глухие удары. Что он там творил?
Скрип и удар.
Капитан…
Скрип и удар.
Понятно. Джеймс выждал столько, сколько смог. Теперь его силы на исходе, и он принялся за свой план. Должно быть, это скрипит его нож по деревянной обшивке яхты. Он решил пробить себе путь в трюм.
Не может быть! У него ни черта не выйдет! Или он хочет просто продолбить дыру? Это и есть его план?
Скрип и удар.
Да. Он собирается продырявить кеч. Может, он считает, что сумеет заставить меня пойти на попятный, пригрозив потопить яхту? Но я не отступлюсь.
Скрип и удар.
Даже если он продырявит обшивку и кеч даст течь, он вряд ли потонет весь. Некоторые любители острых ощущений свободно плавали и на полузатопленных яхтах. Наверное, Джеймс решил, что это лучше, чем постепенно умирать, цепляясь за балансир.
Скрип и удар.
«Мне это снится, – подумал Деннисон. – Капитан ни за что не решится потопить свою собственную яхту!»
Он покрепче сжал нож. Нож не подведет. Не разжимая руки, он вслушивался в тихий ровный скрип и глухие удары, доносившиеся из-под кеча. Да, он не ошибся.
Но у Джеймса не получится пустить яхту на дно простеньким складным ножом. У кеча двойная обшивка. Ему не пробиться через два с половиной дюйма отменного красного дерева из Гондураса, да еще действуя складным ножичком.
Постой, но ведь двойная обшивка стоит ниже ватерлинии! И если сделать дыру на самой ватерлинии, прямо над двойной обшивкой, кеч наберет воды. Капитану нужно продолбить всего лишь дюйм с четвертью. Но и это не так-то просто. В Гондурасе отличная древесина, не то что на Филиппинах. Скорее всего, его нож сломается прежде, чем он успеет заметно навредить.
Но ему совсем не нужно долбить деревянную обшивку! Он может просто выцарапать шпаклевку из одного шва, расширить его, сколоть смолу и…
«На его месте я бы так и сделал».
Скрип и удар.
Как же его остановить?
Деннисон слушал, сжимая в одной руке нож, а в другой багор. Ему срочно надо что-то предпринять, чтобы остановить капитана, а не то Джеймс пустит яхту на дно.
Краем глаза Деннисон уловил какое-то движение. Он обернулся и увидел огромную черную массу, нависшую над судном.

7

Ему не привиделось. Громада нависла над яхтой как скала, черная на фоне темно-синего неба, освещенная единственным красным огоньком. Пока Деннисон стоял, открыв рот, эта махина подошла поближе, и над красным огоньком обнаружились два белых фонаря. Наконец она приблизилась настолько, что стал слышен рокот двигателей.
Откуда здесь взялся этот чертов сухогруз?
Может, это трамп, грузовое судно, которое ходит между Штатами и Карибами? Проклятье! Вокруг – огромные океанские просторы, иди куда глаза глядят, так нет! Чертов сухогруз выперся прямо на яхту Деннисона. Невероятно, но факт. Рассчитывать на то, что ты не встретишься с теплоходом, не разумнее, чем надеяться, что не попадешь в ураган. Господи! Когда ты уже повидал море, учишься принимать в расчет каждую поганую случайность, каждое паршивое изменение ветра и воды. Даже вдали от обычных морских путей моряки на парусниках дежурят по ночам. Без этого никак. Потому что с сухогруза заметить маленькую яхточку не представляется возможным, их радары не настроены на деревянные парусники. И стальная громада раскрошит яхту так тихо и быстро, что люди на сухогрузе даже не почувствуют, что они на кого-то налетели. Довольно часто парусникам приходилось спешно удирать с пути слепого железного корабля, прущего по океану с отключенными радарами и уснувшим наблюдателем.
Скрежет и стук под носом «Канопуса» стихли. Джеймс тоже увидел или услышал приближающийся сухогруз.
Он все надвигался, его моторы шумели ровно и мощно, а ходовой огонь на левом борту казался подмигивающим красным глазом дьявола. Зеленый огонек на правом борту Деннисону не было видно. Если бы сухогруз шел прямо на них, он, наверное, разглядел бы оба огонька – и зеленый, и красный. Но, может, его зачем-то выключили, кто знает? Что же там говорится в правилах… Левой борт, правый и левый борт… Деннисон не помнил.
Оставалось ждать, сложа руки. Винт не работает, мотор запускай не запускай, все без разницы, а ветер стих. Даже если бы ветер и надувал паруса, все равно Деннисон не знал, в какую сторону поворачивать яхту. Если сухогруз налетит на кеч, парусник может развалиться от удара, а может получить смертельную рану в корме, и тогда его просто утянет на дно водоворотом от винтов корабля. Если же на сухогрузе заметят, что что-то скрежещет у них под ватерлинией, они остановятся, проведут расследование – и найдут их с капитаном. Тогда – тюрьма.
Океан тянется на тысячи миль, и надо ж такому случиться, что этот сухогруз вылез прямо на нас! Не везет – так уж не везет.
Капитан Джеймс заорал:
– Эй, на сухогрузе! Эге-гей, на помощь!
Но, понятное дело, никто его не услышал за грохотом работающих моторов.
Сухогруз был совсем близко. Деннисон уже различал его нос, высокий, как скала, нависший над бортом кеча, подобно исполинскому топору. Казалось, корабль прибавил обороты. Затем огромная туша сухогруза придвинулась вплотную, и кеч отбросило в сторону волной, пенившейся у форштевня корабля.
Трамп пронесся мимо, кеч качнуло из стороны в сторону. На отлете его грот-мачта зацепила стальной корпус судна. Верхняя стеньга с треском обломилась, но сама мачта выдержала.
– Эй, на сухогрузе! – надрывался Джеймс.
Корабль не останавливался, он уходил все дальше, оставляя за кормой пенный водоворот и вонь солярки. Заметили их или нет? Может, они пойдут на разворот?
Деннисон таращил глаза, вглядываясь в темноту. Он стоял на ходуном ходившей палубе, вцепившись в кливер, и не отрывал глаз от уходившего сухогруза. На корме трампа виднелась цепочка медленно отдаляющихся белых огней. Он не разворачивался.
Может, капитана стряхнуло с его насеста?
Нет, держится, гад. Из-под носа кеча снова донеслись равномерные удары и скрип. Скрип и удар, скрип и удар… Как же его остановить?
И тогда, все еще глядя в ту сторону, куда скрылся сухогруз, Деннисон увидел, что ему ничего не нужно делать с капитаном. Ничегошеньки! Вопрос решился сам собой.
Он увидел плавник, быстро рассекающий волны, и направляющийся к кечу. Два плавника. Акулы.
Должно быть, они следовали за сухогрузом, подбирая отбросы. Некоторые акулы плывут за кораблем неделями, питаясь мусором и отбросами. Они прямо кишат за кормой, подхватывая на лету все, что падает за борт.
Но эти две отстали от сухогруза. Они почуяли кое-что получше, чем корабельный мусор. Они почуяли человека в воде.
Деннисон облокотился о кливер и принялся ждать. Что вы предпримете против двух акул, а, кэп?

8

Из-под кеча донесся сдавленный крик ужаса. Капитан Джеймс увидел акул. Внезапно его руки возникли над бортом. Он судорожно пытался выбраться из воды.
Деннисон заколебался, его охватило жгучее желание помочь капитану. Бедный дурень уже получил свое…
Но отступать поздно, он давно все решил. Он должен довести убийство до логического конца, особенно после всего, что вытерпел. Деннисон сжал губы и ударил капитана по пальцам. Ему пришлось ударить трижды, прежде чем Джеймс разжал руки и полетел в воду.
Теперь капитан плескался у самого носа кеча, не отрывая глаз от быстро надвигающихся тварей.
– Деннисон! – закричал он. – Ради всего святого, сделай что-нибудь!
Деннисон медленно кивнул, но не сдвинулся с места.
– Спаси! Деннисон, я прошу прощения за все! Сделай же что-нибудь, помоги!
Деннисон снова кивнул, почти не осознавая этого. При виде акул его охватила смесь ужаса и удивления.
Джеймс барахтался в воде в каких-то двадцати футах от кеча. В правой руке он сжимал нож, и лунный свет блестел на лезвии и на лысой голове капитана. Акулы лениво кружили вокруг жертвы футах в десяти от Джеймса. Тот тяжело дышал, крутился в воде, стараясь удержать в поле зрения обеих хищниц.
Одна из акул подплыла ближе. Джеймс ударил рукой по воде, и акула отпрянула. Вторая тварь развернулась и отплыла, так и не коснувшись капитана.
Они снова принялись кружить, и Джеймс медленно поворачивался вокруг своей оси внутри этого страшного круга, его дыхание перешло в хриплые всхлипы, а лицо посерело в призрачном свете луны. Он повернулся, и акулы сузили круги, почти коснувшись его своими темными мощными телами.
«Это ненадолго», – подумал Деннисон.
Джеймс брызнул водой на акул, но те никак не отреагировали.
– Деннисон! Помоги мне!
Деннисон стоял, крепко держась за кливер, и смотрел, исполненный любопытства, словно он находился в кинотеатре, где демонстрировался страшный фильм, который не имел к нему самому никакого отношения.
Одна из акул разорвала круг. Через мгновение Джеймс завизжал и ушел под воду. Должно быть, акула вцепилась ему в ногу.
Джеймс снова показался на поверхности, его белое лицо исказилось до неузнаваемости. Он все еще сжимал нож. Обе акулы бросились на него. Джеймс взмахнул ножом, попал, снова взмахнул. Одна из акул взвилась над водой, балансируя на хвосте. Ее серое с белым брюхо было вспорото. Она рухнула в воду. Брызги коснулись лица Деннисона. Туша акулы колыхалась на волнах, ее хвост судорожно дергался.
Джеймс быстро повернулся, ища взглядом вторую акулу. Потом он снова закричал. Акула была под ним, она схватила его и потянула на дно. Пока капитан боролся за то, чтобы остаться на плаву, раненая акула медленно повернулась и ухватила его зубами за правую руку, как раз пониже плеча. Челюсти сжались с отчетливым хрустом. Когда акула отплыла, в ее пасти осталась торчать рука капитана, все еще сжимавшая в пальцах нож.
Капитан кричал не умолкая! На месте битвы кипела вода, черная от пролитой крови. Однорукий человек продолжал вопить, пока волны не сомкнулись над его лысой головой и последний вопль его не сменился бульканьем.
Все закончилось. Капитана больше не было, только акулы продолжали кружить на месте, выискивая, что бы ухватить еще. Джеймс умер, погиб, его разорвали морские хищники. Его схватили акулы, когда он полез купаться. Никто не виноват, вот так!
Неужели все?
Деннисон посмотрел на море. Акулы ушли. Из-под носа кеча доносились ровные скрипы и удары, скрипы и удары.
Рука Деннисона сжала нож, висевший на поясе. Он сжимал его, пока не почувствовал боль, сжимал, не отрывая глаз от морской глади.
Далеко впереди отсвечивали кормовые огни сухогруза, почти исчезнувшие из виду. Волны вокруг кеча улеглись. Из-под носа яхты по-прежнему раскатывались удары и скрежет.
Никаких акул и в помине не было! Ни одной! Он придумал их, пока сухогруз уходил все дальше. Никаких акул. Только Джеймс под носом кеча, который продолжает чем-то стучать и скрипеть.
На востоке луна садилась в море.

9

Часы Деннисона показывали семь минут третьего. Луна коснулась горизонта, и редкие облачка пробегали по ее желтому лику.
Поднялся легкий ветер, кеч сдвинулся с места. Из-под носа продолжали доноситься равномерные удары и скрип.
Он должен наконец узнать что там творится. Ему нужно посмотреть, что это стучит и скрипит. На этот раз – никаких теорий, все его теории оказывались ложными. Никаких грез, все его грезы уводили все дальше от мысли о человеке за бортом. Хватит лгать, ложь и иллюзии оставят его беспомощным в минуту истины, в ту минуту, когда человек за бортом подготовится и полезет на палубу. Конец воображаемым пожарам и призрачным акулам! Сейчас он должен опираться только на правду, на самую правдивую правду. Он посмотрит под нос яхты, увидит, что там происходит, быстро сориентируется и сделает, что должен сделать. Все!
Скрип и удар.
Сейчас.
Деннисон ухватился за фал обеими руками, встал на поручень и нагнулся над водой. В меркнущем свете луны он увидел белое лицо: капитан, который двигался на одном месте. Что же он делает-то?
Джеймс заметил его, и спокойная, почти дружелюбная усмешка озарила его бледное лицо.
Скрип и удар. Капитан Джеймс делал зарядку. Он подтягивался на руках, вверх и вниз между трюмом и балансиром. Его пояс с ножом скребся по корпусу судна, а удар звучал тогда, когда плечи капитана стукались об изогнутый нос.
Деннисон отшатнулся и вернулся на палубу. Он был потрясен. Что-то ужасное было в том факте, что капитан делал зарядку под носом яхты. Деннисон опустился на крышу рубки и только тогда разжал пальцы, стискивающие рукоятку ножа. Он поискал взглядом багор, но тот куда-то задевался. Наверное, багор скатился за борт, когда кеч раскачивало волнами проходившего мимо сухогруза.
Капитан Джеймс делал зарядку, разгоняя кровь по сведенным рукам и ногам, согревая движениями замерзшее тело. Готовясь к минуте, когда он предпримет попытку взобраться на борт.
Но когда?
Деннисон неуверенно попытался вообразить сложившуюся ситуацию с точки зрения Джеймса.
Практичный капитан рассуждал так: в полдень его столкнули в воду, обратно подняться ему мешает придурок, которого он нанял на время пути. К счастью, кеч заштилел. Джеймс поднырнул под яхту и связал лопасти винта, чтобы человек на борту не смог воспользоваться мотором. Если бы винт был не раздвижной, он бы привязал одну из лопастей к рулю или заклинил лопасти на оси.
За день ничего особенного не произошло, не считая того, что придурок на судне попытался застрелить его из незаряженной винтовки. Погода стояла обычная для экваториальной штилевой полосы – штиль и слабый ветер, но, к сожалению, никаких шквалов. Налетевший после захода солнца шквал предоставил бы ему массу возможностей подняться на борт. Но не может же везти во всем сразу. Пришла ночь, но луна светит слишком ярко, лучше и не пытаться. Совсем рядом прошел сухогруз, но пользы от этого – ни ему, ни придурку на борту. Теперь он делает зарядку и ждет…
Когда скроется луна!
Да, конечно же! Капитан, этот рисковый и флегматичный человек, взял ситуацию в свои руки, как тогда, во время бунта кули в Куала-Риба. И как в время многих перипетий, в которых он успел побывать за свою долгую и богатую приключениями жизнь. Он хладнокровно взвесил свои шансы против шансов придурка на борту, прикинул вероятность успеха, если он полезет на яхту после захода луны, и решил поддержать свои небесконечные силы, которые успел растратить, болтаясь так долго в воде. Для капитана это было раз плюнуть. Самый лучший выход – подождать, дождаться, пока луна скроется за горизонтом. Подождать и дать этому придурку время окончательно свихнуться от тревоги. Он замерзает? Займемся гимнастикой. Теряет силы? Ну, на того ослабевшего, испуганного, больного придурка на борту его еще хватит.
Деннисон бросил взгляд на часы. Семнадцать минут третьего. Луна наполовину погрузилась в море. Она скроется через десять-пятнадцать минут. Ну, около половины третьего. Рассветет часов в пять, через два часа тридцать минут. У Джеймса будет два с половиной часа темноты, чтобы незаметно взобраться на палубу. Все это время Деннисону придется охранять яхту целиком – пятьдесят футов в ширину, сто футов в длину – против человека, которому хватит одного или двух футов.
Беспроигрышный план. И все же Деннисона не оставляла неясная надежда. По крайней мере, у всякого плана есть плюсы и минусы. Сейчас он рассмотрит этот план в целом.
Джеймс победит, если сумеет вскарабкаться на борт за два с половиной часа – когда луна уже сядет, а солнце еще не взойдет. Если Деннисон до рассвета не допустит этого, капитан потерпит поражение. Потому что рассвет несет за собой еще восемнадцать часов солнечного зноя, восемнадцать часов, которые иссушат силы капитана и научат его тому, что такое паника и отчаяние. За восемнадцать часов может подняться ветер, который нагонит такие волны, что старого козла смоет ко всем чертям. Да за восемнадцать часов может случиться что угодно!
«Следующие два с половиной часа – решающие, – подумал Деннисон. – Он уверен в успехе, этот старый хрыч. Для него это всего лишь очередное приключение, одно из многих. Еще один лабиринт, из которого нужно найти выход. Наверняка он побывал в худших переделках и вышел оттуда победителем. Значит, он уверен в успехе.
Но то, как Джеймс рисует себе картину происходящего, не обязательно верно. Все умирают, даже капитаны! К тому же он – в воде, а я – на борту! Я должен об этом все время помнить, это важно.
Я способен совершить убийство. Я вполне способен нажать на спусковой крючок и пырнуть ножом. Это секундное дело. Именно в такой срок убийства и нужно заканчивать.
Но я убиваю капитана с самого полудня. В течение почти пятнадцати часов я убиваю капитана, снова и снова. Убийство действует на нервы, его нужно заканчивать в одно мгновение. Но получилось, что я убивал его опять и опять каждую минуту этих бесконечных пятнадцати часов, прибегая ко всем уверткам и хитростям, какие только возможны. Разве удивительно, что я немного не в себе?
Я могу убивать так же, как это делают другие, – мгновенно. Но убивать в течение пятнадцати часов…
Луна зашла почти полностью, а звезды давали слишком мало света. Я должен думать. Холодная сталь входит в мой живот… Я должен думать.
Где он может взобраться на борт? Да с любой стороны. По снастям, на шкафут кеча. На корму. На нос. В моей крепости зияют дыры и многочисленные проломы, которые готовы впустить врага. Эти места я должен оборонять особо внимательно. Но как уследить за всеми?
Прохаживаясь туда-сюда, как я делал в Корее. Чтобы забраться на палубу, Джеймсу нужно время. Значит, я буду обходить яхту, держа нож наготове. Или, может, лучше занять наблюдательный пост на крыше рубки и медленно поворачиваться вокруг, высматривая черное тело на фоне темного неба, черное тело, которое затмит звезды?
Я не должен обманываться, я должен быть честным с самим собой. Я должен быть честным. Признаюсь, что через две недели после моей стычки с Эррерой он снова прицепился ко мне. Все мои старания, все мужество и уверенность в себе, которые я проявил в первую свару, ни к чему не привели. Во второй раз я сдался. Он не ударил меня, потому что я пополз к нему на коленях. Я сдался без боя. Надо мной смеялась вся рота. И я сам смеялся над собой, шутил, разыгрывал из себя дурачка и ползал на брюхе по первому же приказу. У меня не хватило мужества драться, или покончить жизнь самоубийством, или даже сойти с ума. Все, на что меня хватило, – это порезать руку ржавым ножом и надеяться, что у меня будет заражение крови.
Признаюсь, я никогда в жизни не убил ни одного человека.
Джейни, я до сих пор тебя люблю. Жаль, что я не вернулся к тебе. Как долго ты ждала меня? Ждешь ли еще? Джейни, меня демобилизовали в Беркли, и через час я просадил в карты все деньги, которые получил после увольнения. Я нашел работу на сухогрузе, который ходил между Панамой и Нью-Йорком. Джейни, признаюсь, что забыл о тебе, хотя и любил. Да, я такой. И когда в Шанхай вошли коммунисты, я понял, что навсегда потерял возможность встретиться с тобой. И, бог свидетель, я даже обрадовался, когда эта обязанность спала с меня! Прости меня, Джейни.
Признаюсь, что я лжец, и болтун, и трус. Я признаюсь, что страшно хотел быть убийцей, если бы только у меня хватило силы и мужества убить. Я хотел построить новую жизнь на этом убийстве. Я собирался забрать яхту и деньги Джеймса, но черт с ними! Единственное, что я сейчас прошу от жизни, – это убить капитана Джеймса…»
Деннисон потер уставшие глаза и посмотрел на восток. Над горизонтом виднелся узенький краешек луны.
«Я должен действовать прямо сейчас, застать его врасплох, когда он не ждет нападения. Что же я должен сделать?»
Верхушка луны исчезла. Светящиеся стрелки часов показывали два часа тридцать одну минуту.
Под носом кеча капитан Джеймс завершил свои согревающие упражнения. Яхта погрузилась в кромешную тьму. Деннисон сел на крышу рубки и сказал себе, что он должен действовать.

10

«О господи! О боже мой! Что может сотворить человеческий разум! Куда подевалась моя сообразительность, куда она улетучилась? Как долго я отравлял себя грезами, мечтами и пустыми надеждами, этим сладким дурманом? Как долго я питался снами, отворачиваясь от хлеба насущного – реальных действий?»
Холодная вода хлынула Деннисону за шиворот, невысокая волна плеснула в лицо и полилась в глотку. Он под водой! Деннисон дернул ногами и всплыл на поверхность, забил руками и тут же нашарил деревянный бок кеча и свисающую с борта веревку. Он ухватился за веревку и перевел дыхание.
Сколько времени мучило меня это роковое видение? Как долго я воображал, что сбросил капитана за борт?
Черная вода обнимала его плечи и шею. В правой руке обнаружился нож, предусмотрительно притороченный к запястью кожаным ремешком. Над головой возвышался кеч, призрачно сияя белыми парусами на фоне темного неба и моря.
Неужели все это происходит на самом деле?
Он коснулся борта кеча, под ватерлинией нащупал ракушки и слизь, набившуюся в облупившуюся краску. Набрал полный рот воды. Выплюнул. Потом сжал в пальцах нож. Нож его еще никогда не подводил. Он был в воде. Он ущипнул себя за левое плечо. Больно. Он был в воде. Все еще не удовлетворенный и сомневающийся, Деннисон ущипнул себя за плечо посильнее. От резкой боли глаза у него полезли на лоб.
Очередная волна накатила на лицо, вытаращенные глаза запекло от соленой воды.
«Достаточно. Я в воде.
Что же случилось?
В полдень капитан Джеймс столкнул меня за борт».
Почему?
Потому что капитан Джеймс – сумасшедший.
Капитан позвал Деннисона якобы для того, чтобы показать большую акулу, и сбросил его в воду. Весь день Деннисон боролся за свою жизнь, цеплялся за нос яхты, а волны захлестывали его с головой, а тело постепенно немело, и безумец, оставшийся на борту, не давал ему подняться на палубу. Но Деннисон не отступил, не сдался, несмотря на предательские видения, которые рождались в его воспаленном мозгу.
Странно, бедный сумасшедший капитан, помешавшийся на убийстве. И что более странно – это жалость, которую Деннисон питает к несчастному психу. Он не мог побороть сожалений по поводу человека, захватившего в свои руки палубу яхты. Никакое деяние, даже это, не может укрыться от взгляда мира, в котором оно произошло. И все моральные законы были сейчас на стороне Деннисона. Человеческое сочувствие и понимание обращено именно на Деннисона, на несчастную жертву покушения. Все жители Земли, в теплых странах, находящиеся далеко от ужасной ледяной воды этого океана, поддерживали Деннисона, их сердца принадлежали человеку за бортом, ему, Деннисону, безмолвно плавающему у борта яхты. И бедняга Джеймс навсегда потерял понимание мужской половины человечества и сочувствие – женской. И никто, кроме Деннисона, не жалел несчастного капитана.
«Но с чего это я выдумал, что это я столкнул Джеймса за борт?»
Ответ напрашивался сам собой. Кому охота оказаться за бортом? О, легко чувствовать, что за тобой – все человечество. Но когда все уже сказано и сделано, когда настает момент истины, кому охота быть осужденным и умереть? «Неудивительно, что мне пригрезилось, будто я был на палубе кеча, а капитан барахтался в воде! Усталость и трусость породили мои видения. Да лучше я представлю себя убийцей, чем буду думать о своей собственной смерти.
Но до чего странно, что я обвинял себя, даже в грезах, будто я могу затеять убийство! Я же совершенно неспособен на такое. С каким болезненным постоянством мой усталый мозг твердил мне, что я убийца, как терпеливо расписывал все подробности и совпадения. И все для того, чтобы я не осознал, что убивают меня, а не кого-то другого».
Деннисон потер горящие от соли глаза. Хватит мечтать. Луна зашла. Он так долго ждал этой минуты, это его шанс! Мораль и закон на его стороне, философия, наука и религия протягивают ему свою руку, мужское понимание и женское сочувствие подталкивают его, направляют и придают сил.
Он не умрет.
Теперь – за дело!
Деннисон прислушался, но наверху стояла полная тишина. Он ухватился за борт кеча. Так, это корма, а вон и транец неподалеку. Отлично, капитан все еще торчит возле носа судна, подстерегая его там. С ножом в руке, ждет, когда Деннисон начнет подниматься на палубу по тросам и балансиру. С другой стороны, капитан мог и сменить тактику. Этот жлоб вполне мог тихо прохаживаться по палубе, держа нож наготове, от борта к борту, высматривая черное тело на фоне неба, черное тело, которое затмит звезды.
Пора подниматься на борт. Какое место выбрать? Нос, корму или посередине борта?
Посередине, с правого борта. В случае чего ванты прикроют его от неожиданного удара ножом.
Деннисон подтянулся по веревке, которая волочилась за кормой, и тихо поплыл вдоль левого борта, слегка касаясь его деревянного бока. Когда его пальцы наткнулись на якорную цепь, он на мгновение помедлил и помолился. Потом ухватился за поручень обеими руками.
Подождал. Никто не ударил его по пальцам. Деннисон подтянулся, выжался на руках. Кожа на лопатках покрылась мурашками в ожидании удара ножом, но он заставил себя не останавливаться. Перекинул через поручень одну ногу. Потом другую.
Он на борту! Припав к палубе, он мучительно вглядывался в темноту. В правой руке – нож.
Ничего.
Значит, Джеймс до сих пор торчит на носу. Отлично. Там все и закончится.
Деннисон двинулся к носу яхты, вода лилась с него ручьями. Вот и нос. Но никакая темная фигура там не маячила, никакая тень не застилала звезды.
Деннисон обошел всю яхту и вернулся на нос. Он был один. Джеймса нигде не было видно.
Где же капитан?
На минуту Деннисон замер, озадаченный. Потом он все вспомнил, и пожалел, что не умер раньше.

11

Рядом с бушпритом лежали его часы. Он поднял их и посмотрел на циферблат. Два пятьдесят три. Луна зашла в два тридцать одну, двадцать две минуты назад. Больше никаких фантазий, сказал он себе. Он должен действовать. Только действовать, действовать, чтобы покончить с этим безумным замкнутым кругом, раз и навсегда!
Что может быть лучше, чем предварить нападение капитана и первым напасть на него? Какой смысл сидеть на палубе сложа руки и сторожить крепость, которую невозможно защитить? Покорно ждать, когда враг нанесет первый удар? Почему бы не ударить самому? Соскользнуть в воду, тихо подплыть к носу яхты и всадить в капитана нож по самую рукоять, желательно со спины, пока тот висит, вцепившись в трос и балансир.
Он уже спускался в воду с кормы. И тогда, в воде, усталость и страх взяли верх, он потерял контроль над собой и навыдумывал черт знает чего. А потом вскарабкался обратно.
Но теперь он не грезил. Он сидел на палубе, мокрый и дрожащий от холода. И снова перед ним встала та же проблема: убить капитана или погибнуть самому.
План-то был неплох. Он и сейчас хорош. Главное – решиться. Быть смелым.
«Я могу быть смелым!»
Быстро, чтобы не передумать, Деннисон пошел к корме. Как и в первый раз, он спустился вниз по веревке. Этот раз – последний. Убить или быть убитым, все остальное не в счет.
Деннисон крепко сжимал в правой руке нож. Он набрал в легкие воздуху и нырнул. Поплыл под днище яхты, направляясь к носу. Внезапно что-то обожгло его левое плечо со стороны спины.
Боже, он забыл о капитане! Наверное, Джеймс услышал, как он прыгал в воду. Капитан бросил балансир, как только услыхал всплеск. Он подплыл к Деннисону и ударил его ножом.
Деннисон дернулся, и боль снова обожгла его, на этот раз – левое бедро. Он отчаянно отмахнулся ножом, чувствуя, как тот рассекает воду невыносимо медленно. Не попал, только зацепил обшивку кеча.
Он снова ударил ножом – и тут же ударился головой о днище яхты. Оттолкнулся, всплыл на поверхность и поплыл обратно к корме. Ухватился за веревку и одним рывком выдернул себя из воды.
Деннисон лежал поперек кормы, залитый водой и кровью. Чертов капитан! Он осторожно прикоснулся к ножевой ране на бедре.
Это была совсем не ножевая рана. Так, простая царапина.
Он сел, заглянул себе за спину и потрогал саднящую кожу на плече. На ощупь рана оказалась поверхностной, просто содрана кожа. Никакой нож не смог бы нанести такое повреждение.
Господи! Должно быть, он ободрал плечо и бедро о покрытое ракушками днище судна, наложил в штаны и понесся в панике к корме. Вторая попытка всегда неудачна.
А капитан?
До сих пор под носом. До сих пор прячется, выжидает нужного момента и не вылезет ни на секунду раньше.
Деннисон с трудом поднялся на ноги и побрел к носу. Сел на крышу рубки. У него едва хватало сил, чтобы не выпустить нож из пальцев. Который час? Три. Полчаса прошло после захода луны, а до рассвета еще полтора.
Нужно делать дело, нужно пройтись в обход по палубе. Но Деннисон не смог заставить себя двинуться с места. Он одиноко сидел под равнодушными звездами и ждал.

12

В десять минут четвертого Деннисон заметил темную бесформенную фигуру, медленно продвигающуюся под бушпритом. Бушприт заскрипел. Бортовой трос щелкнул и натянулся. Фигура продолжала двигаться, уже обнаружились голова и плечи, чернеющие на фоне звездного неба.
Деннисон не сводил глаз с этого зрелища и уже мог различить капитана. Джеймс стоял одной ногой на бортовом тросе, а второй упирался в балансир. Он еще не шагнул на борт, он висел между палубой и водой, готовый отскочить и снова спрятаться под изогнутым носом корабля.
«Решающий момент настал. Наверное, мне следует…»
Неожиданно капитан перекинул одну ногу через бушприт. Он оседлал его, держась теперь одной рукой за леер, а во второй взблескивало узкое белое лезвие. Усевшись на бушприт, Джеймс начал медленно передвигаться к носу.
Деннисон подумал, можно ли считать бушприт уже яхтой. Он видел, как блестят зубы и белки глаз капитана, видел, как сверкнуло лезвие ножа. Капитан двигался к носу яхты, выверяя каждое движение тщательно, но в то же время и уверенно. «Наверное, он помнит каждый дюйм своей яхты, – подумал Деннисон. – Правую руку сюда, левую ногу туда…»
Джеймс добрался до места, где бушприт соединяется с носом. Теперь Деннисон мог разглядеть капли воды, падающие с капитана. Он был в каких-то десяти футах.
Деваться было некуда, и Деннисон соскочил с крыши рубки и отбежал к правому борту.
Капитан слез с бушприта и стал на носу, встал впервые за пятнадцать часов. Его ноги подогнулись, и он тяжело опустился на палубу.
Сейчас или никогда…
Деннисон бросился вперед, но капитан уже был готов. Он держал свой нож на уровне груди.
– Давай, – хрипло прошептал Джеймс. – Я мечтал об этом. Я мечтал, как всажу этот нож тебе в брюхо, Деннисон. Я молился об этом. Давай-давай.
– Я вооружен…
– А мне плевать, – прошипел Джеймс. – Парень, мне плевать, если ты поцарапаешь меня своим игрушечным ножиком. Ну, ударь меня, Деннисон!
Деннисон понял, что капитан страшно зол.
Джеймс снова поднялся и удостоверился, что ноги его держат. Он пошел к правому борту, преследуя Деннисона, который отступал, пока не уперся спиной в ванты.
«Теперь моли о пощаде…»
– Капитан, я, наверное, был не в себе! Капитан Джеймс, я и вправду не знаю, что это на меня нашло! Наверное, я сошел с ума.
– Я убью тебя, – сказал капитан, продолжая наступать.
– Вы не можете меня убить, – взмолился Деннисон. – Я не буду защищаться!
– Да мне один черт, будешь ты защищаться или нет, – ответил капитан.
Деннисон снова отступил. Он пятился до вант фока. За его спиной оставалось не больше пятнадцать футов палубы. Нож он не потерял, но броситься на непреклонного и всемогущего капитана казалось выше его сил.
И тогда он услышал…

13

…громкий скрип под килем. Джеймс тоже его услыхал и остановился, вслушиваясь. Скрип повторился. Так крошатся кораллы под стальным килем яхты.
– Деннисон, куда ты, черт побери, нас завел?
Кеч дернулся. Его нос задрался, потом судно завалилось на борт. И снова выровнялось.
– Деннисон! Живо на руль!
Кеч снова вздрогнул, его несло на пенную линию прибоя. Яхта дернулась и пошла свободней. Впереди расстилалась полукруглая бухта, а за сверкающим от пены берегом, на фоне светлеющего неба, виднелись смутные силуэты пальм.
– Господи! Нас отнесло к Багамам! – заорал Джеймс, перекрикивая шум прибоя. Потом он вспомнил о Деннисоне и ринулся к нему по наклонной палубе.
Деннисон действовал хладнокровно. Он метнул в капитана свой нож. Даже не взглянув, чтобы удостовериться, попал ли, он прыгнул за борт. Плыл под водой, пока грудью не коснулся песка. Тогда он встал.
Пустынный берег. В пятидесяти футах торчал увязший в песке кеч. Капитана не было видно.
Деннисон понесся по берегу. Над головой шумела листва деревьев. Он спрячется в лесу, переждет…

14

«Ближайшая земля в трехстах милях», – одернул себя Деннисон.
Капитан все наступал, и ему пришлось отодвинуться от фока. Теперь он оказался на кокпите. Яхта почти не двигалась, замерла на черной глади моря. Звезды над головой, казалось, побледнели.
Внезапно капитан Джеймс прыгнул на мостик. Слегка споткнулся, но удержался на ногах. Теперь Деннисон не мог кружить по яхте. Капитан неотвратимо надвигался, и Деннисону оставались лишь пять футов палубы. Отступать больше некуда. Он прислонился к бакштагу и принял боевую стойку. Капитан сделал еще шаг и настало время…

15

…для шквала, налетевшего с юго-востока, закрывшего звезды и набросившегося на маленькую яхту, как разъяренный тигр. Кеч как был, под всеми парусами, опасно накренился, двадцать градусов, тридцать, вот-вот перевернется.
Джеймс схватился за штурвал, чтобы не вывалиться за борт. Он попытался потравить грот.
– Деннисон! – взревел он. – Быстро к фоку!
– Но, кэп! Вы же собирались…
– Забудь! – сказал Джеймс. – К черту, парень, главное – яхта!
Капитан посмотрел Деннисону прямо в глаза и швырнул свой нож за борт.
Какое-то мгновение Деннисон смотрел ему в лицо, потом тоже выбросил свой нож в море. Они обменялись рукопожатием.
– Теперь за дело!
Кеч почти перевернулся, поручни и каюта скрылись под водой. Вода все прибывала, затапливая палубу. Шпигаты не успевали выпускать ее обратно за борт. Кливер сорвало порывом ветра, и он трепыхался на остатках снастей. Деннисон отчетливо слышал, как лохмотья, оставшиеся от кливера, хлопают о мачту. Деннисон ухватился за фока-шкот, потянул. Заело! Он подергал в разные стороны, чтобы хоть как-нибудь ослабить натяжение. Кеч повернул на неверный галс, все его снасти натянулись до предела, мачты скрипели и гнулись. Капитан повис на грота-шкоте и дергал за него изо всех сил. И – надо же! Даже в такую минуту, в таком опасном положении капитан сумел подбодрить Деннисона мимолетной дружеской улыбкой…

16

Деннисон стоял на самой корме, упираясь плечом в бакштаг. Позади не было ничего, кроме неподвижной черной воды. Капитан карабкался на кокпит и был уже почти на расстоянии вытянутой руки. Тело его было собранным, как пружина, руку с ножом он выставил перед собой.
– Капитан! Мое последнее слово!
Джеймс ухмыльнулся.
– Господи, капитан! Осужденному всегда предоставлялось последнее слово!
Похоже, это позабавило капитана. Он приостановился, все еще усмехаясь, и сказал:
– Ну конечно. Давай, говори свои последние слова.
– Это не займет много времени, – начал Деннисон, лихорадочно соображая. Только правду, сейчас – только правду! Спасти его может только правда. – Капитан! Я поступил премерзко, я предательски пытался вас убить. Я старался, как мог – изо всех сил.
Джеймс кивнул.
– Собственно, я собирался убить вас, чтобы кеч и двадцать шесть сотен долларов, которые лежат в вашем бумажнике, достались мне. Погодите, я еще не закончил! Вы обещали!
– Давай поживее.
– Я пытался вас убить. Как бы то ни было, но именно это я и задумывал. Но теперь я понял, что на самом деле мне нужны были не ваши деньги и даже не ваша яхта. Мне нужно было просто вас убить, капитан Джеймс! Я хотел убить вас, капитан, чтобы доказать самому себе, что я в состоянии это сделать. И еще потому, что вы сами хотели, чтобы я попытался это сделать.
– Это еще как понимать? – спросил Джеймс.
– Не отпирайтесь! Вы ведь и вправду хотели, чтобы я попытался! Вы рисковый человек, капитан, вам просто необходим вкус опасности, смертельный риск – точно так же, как пьянице нужно виски. Почему вы постоянно попадаете в опасные передряги, а, кэп? Неужели в самом деле вам так не везет, что опасности валятся на вас со всех сторон сами собой? А может, вы сами так все устраиваете, сами находите эти опасности, а?
– Эк тебя занесло!
– Только потому, что я волнуюсь. Припомните-ка все те истории, что вы рассказывали про каучуковую плантацию на Куала-Риба. Так вот, капитан, вы сами подтолкнули этих несчастных кули к мятежу – осознаете вы это или нет. Вы только подумайте как следует, капитан! Припомните. Вы могли бы выбрать любого из трех парней, которые хотели плыть с вами в этом рейсе. Вы не взяли с собой негра, потому что знали: он не станет против вас бунтовать. А бедный пьянчужка, старик Билли Биддлер – с ним вы бы справились одной левой, какой же интерес с ним сражаться? И тут вам подвернулся я. И вы взяли именно меня, потому что поняли, что я могу против вас восстать. Я был подходящим материалом для будущего рискованного приключения. Именно потому вы и оставили свой бумажник практически на виду, и…
– Не мели ерунды! – оборвал его Джеймс. – Слушай меня, ты! Эти сумасбродства тебя не спасут!
– А это не ерунда, капитан. Может, конечно, вы и сами не понимаете, почему так поступили. Но я ни за что не поверю, что вы даже не догадываетесь об этом. Зачем вы подтолкнули меня к покушению на убийство? Зачем еще, как не затем, чтобы в очередной раз пережить рискованное приключение, в очередной раз победить непокорного слабака и прибавить к своим занимательным историям еще одну. Вы сами спровоцировали своего наемного матроса на бунт. И теперь готовы его прикончить – совершенно правомерно и законно. Вы полностью оправданы в глазах любого, самого строгого судьи, не говоря уж о вас самих!
– Это правда.
– Нет, не правда! – выкрикнул Деннисон. – Джеймс, да посмотрите же на себя со стороны! И посмотрите на меня. Разве я не подхожу на роль очередной вашей жертвы? Я вероломный предатель, я малодушный трус, и я отчаянно хотел оказаться храбрым и решительным. А ведь я мог бы стать вам настоящим другом, капитан. Я умею быть храбрым, если нужно.
– Ты пытался убить меня, – сказал Джеймс и двинулся к корме.
– О, господи, капитан, ты просто идиот! – простонал Деннисон. – Это, может быть, был мой шанс. Капитан Джеймс, я пытался измениться. Может, теперь ваш черед попробовать изменить себя? Вы подстроили эту попытку покушения, потому что прекрасно понимали, что мне ни за что вас не убить – точно так же, как этим кули ни за что бы не удалось победить вас. А теперь вы собираетесь убить меня, потому что таково ваше право. Подождите! Стоит ли меня убивать только за то, что я не сумел как следует вас прикончить? Вспомните о миллионах преступников, которые никогда не попадались в руки закона. Кто накажет их? Бог? Так пусть бог накажет и меня! Не делайте этого, капитан! Позвольте мне остаться с вами, работать на вас. Неужели невозможно изменить всю эту бессмыслицу с преступлением и наказанием? Неужели мы не сумеем ничего изменить? Я очень этого хочу, капитан, клянусь чем угодно – очень хочу! А вы? Вы сможете захотеть этого? Или вам нравится всякий раз идти по проторенной дорожке? Неужели вам обязательно заканчивать то, что начали, довершать это проклятое оправданное убийство, которое вы сами же и затеяли от начала до конца? Сможете ли вы что-нибудь изменить, а, капитан? Или нет?
Джеймс смотрел ему прямо в глаза. Деннисон ждал, гадая, достигло ли цели хоть что-нибудь из того, что он тут наговорил? Капитан нависал над ним, массивный и грубый, непроницаемый, неподвижный и равнодушный. Человек, который так хорошо скрывал свои намерения, что сам перестал это осознавать, так что дух и тело его стали единым целым, слились воедино, словно в гранитной скале или, к примеру, в картофелине. Полно, да человек ли это? И что этот чертов Джеймс замыслил на сей раз?

17

– Да, неплохой у вас джин. Благодарю покорно, джентльмены. Да, случалось мне бывать в переделках, и повидал я немало. Я был в Корее, когда красные перли на нас, как горная лавина. В Шанхае я узнал, что такое настоящая любовь. И еще я повидал немало любопытного на Туамото, и в Калькутте, и на Борнео. Полагаю, меня помотало по свету ничуть не меньше, чем любого из здесь сидящих.
Но самое необычайное происшествие приключилось со мной много лет назад, во время перехода на маленькой парусной яхте из Сент-Томаса в Нью-Йорк.
До Нью-Йорка, кстати, мы так и не добрались.
Должен предупредить, джентльмены, эта история очень и очень странная, но каждое слово в ней – истинная правда. Что тогда случилось? Все очень просто. Когда мы были на полпути от Сент-Томаса до Бермудов, в самом сердце тех самых «конских широт», капитан кеча выкинул меня за борт.
Вы, конечно, смеетесь, и я прекрасно вас понимаю. Но все так и было на самом деле. Знаете, вокруг парусников ошивается сейчас немало всякого странного народа. Тот человек, с которым я тогда плыл – имя его я называть не буду, – оказался самым настоящим сумасшедшим. Убийцей. Он убивал людей в Индии, и в Малайзии, и на Яве. Его тянуло к смерти, он наслаждался ею, как какой-нибудь стервятник. Мне сперва казалось, что его еще можно как-нибудь изменить, исправить, что ли? Но подумайте сами: два человека, затерянные на маленькой яхте посреди океана, никаких свидетелей, никаких доказательств… Искушение оказалось для него слишком сильным. Я очутился за бортом, и этот сумасшедший сторожил на палубе с багром наперевес, а кеч застыл на одном месте – не было ни ветерка, море было тихим и ровным, как зеркало.
Спасибо, можете налить мне еще. Вы спрашиваете, как же мне удалось остаться в живых? Что ж, я не удивился бы, если бы кто-то в таком положении растерялся и не знал, как быть. Так вот, первым делом я своим поясом скрутил вместе лопасти винта, чтобы он не смог запустить мотор и уйти от меня подальше. Потом я подобрался к самому борту кеча и уцепился за ватербакштаги и один из тросов у бушприта. Пристроился так, чтобы выпуклые обводы судна защищали меня сверху и этот безумец не мог до меня дотянуться своим багром.
Он не мог меня достать, но и я не мог выбраться наверх, на палубу. Этот парень все время торчал надо мной, караулил, держа наготове багор, чтобы проломить мне голову, если я попробую к нему подобраться. А к концу багра он привязал нож. Получилось то еще оружие!
И что, вы спросите, я делал? Думал! Я хорошенько обмозговал всю ситуацию. На обходной маневр надежды не было, и я не имел права ошибиться. Поразмыслив, я понял, что лучше всего будет дождаться ночи, когда луна скроется за горизонтом. Значит, мне следует выжидать не меньше пятнадцати часов. Чертовски тяжко так долго болтаться в воде, вот что я вам скажу. Но я знал, что ему там, на палубе, приходится еще хуже.
Ну конечно же! Подумайте сами. Я слышал, как этот безумец снует туда-сюда по палубе, расхаживает там, бормоча себе под нос какую-то чепуху. Один бог знает, что он там себе навоображал! Целый день он жарился на солнце и сильно обгорел, потому как у него не было плотной рубашки, а спуститься за ней в каюту он не отважился. Этот придурок весь день просидел на кокпите, не сводя с меня глаз и выжидая, когда я начну что-нибудь делать.
Ночью он по-прежнему бродил туда-сюда по палубе и разговаривал сам с собой. Мимо, совсем рядом, прошел какой-то сухогруз, но нас не заметили. А мой бедный сумасшедший все расхаживал по палубе, болтая сам с собой о всякой ерунде. Наверное, у него начались галлюцинации. Я вполне мог бы забраться на борт уже тогда, но такой уж я человек – если чего решил, то буду действовать строго по плану.
Спасибо. За ваше здоровье!
Все случилось именно так, как я и предполагал. Когда луна скрылась за горизонтом, я залез наверх, на палубу. По моим прикидкам, силы безумца тогда были уже на исходе. Если бы я промедлил, рассвет был бы ему на руку. А так бедный придурок почти ничего уже не соображал. Он попытался ткнуть меня ножом, но очень уж неуверенно. Болтаясь в воде, я притомился, но тут собрал все свои силы и врезал ему в зубы. Он так и откинулся.
Что потом? Ну, я связал его, как цыпленка, и отправился к ближайшей земле. К Бермудам. Сошел на берег и рассказал обо всем властям. К тому времени капитан растерял последнее соображение. Он начал вопить, что это я – я! – хотел его убить!
Но ему никто не поверил. Чего там, он окончательно рехнулся. Понятное дело, если бы я хотел его укокошить, почему я этого не сделал, вместо того чтобы переться на Бермуды и тащить его с собой? Да если бы я что-то такое задумал, мне проще было бы выкинуть его за борт и уйти к чертовой бабушке, с его кечем и деньгами, что лежали в каюте!
Оказалось, у него в Штатах есть сестра. Она меня долго благодарила за то, что я привез обратно ее братца, но с нее мне не обломилось ни цента за все старания. А капитан… Последнее, что я о нем слышал – кажется, его засадили в какой-то дурдом в Мэриленде. Бедный придурок!
Что я делаю на Фиджи? О, это совсем другая история. Спасибо, мне хватит. В другой раз я расскажу вам, как я…
Джеймс вложил в удар всю свою немалую силу. Его нож полоснул Деннисона по животу и с хрустом вошел под ребра. Когда лезвие коснулось его, Деннисон выбросил вперед руку с тесаком, целясь капитану в горло.
Но он промахнулся. Лезвие скользнуло по груди Джеймса к правому плечу и вонзилось в руку, пропоров ее до кости. Капитан вскрикнул и отшатнулся. Он зажал рану здоровой рукой, пытаясь остановить хлынувшую потоком кровь.
Деннисон упал. Странно, но боли он не чувствовал, хотя в животе зияла страшная рана. Совсем не больно! Если бы он знал об этом раньше, то был бы похрабрее. На мгновение ему показалось, что он увидел первый луч восходящего солнца.
Глаза Деннисона начали закатываться, но он успел заметить, как капитан вытащил из-под кокпита обрывок какого-то шнура и пытается перетянуть руку повыше раны. Стиснув зубы, Джеймс затянул шнур узлом, и кровь постепенно остановилась.
«Отлично сделано, капитан Джеймс, подумалось Деннисону. – Ваша безграничная тупость и упрямство погубили нас обоих. Это конец. Победителей не осталось. Такой изумительный финал удовлетворил бы самого прихотливого моралиста. Вы угробили предателя Деннисона, и все законники мира на вашей стороне.
Но я вас достал, капитан! Вы ранены, и очень серьезно. Вашей расчудесной правой руки теперь все равно что нет.
Приключение становится еще интереснее. Потому что теперь, как только вы скинете мой труп за борт, перед вами встанет почти неразрешимая проблема: управиться с кечем одной рукой, да еще и левой.
Слабаку с этим не справиться, капитан. Такая тяжелая рана обязательно воспалится – ведь придется целыми днями жариться на солнце. От этого твоя сила и храбрость растают как дым, испарятся, будто их не было и в помине. Впереди еще много долгих, мучительно долгих дней. И однажды какое-нибудь случайное судно наткнется на дрейфующий кеч с мертвым капитаном, который сидит с навечно распахнутыми глазами, вцепившись в штурвал.
Да, так все и должно случиться. Только мне не верится, что подобное может произойти с вами, кэп! Я молюсь, чтобы так было, но не верю в свои молитвы. Вы такой упрямец, кэп. Вы стиснете покрепче зубы и поведете свой кеч сквозь штормы и штили, пусть и с одной рукой, пусть и раненый, но вы все равно приведете яхту в какой-нибудь порт. Бледный, с остекленевшими глазами, но живой и по-прежнему несгибаемый. И вы еще расскажете эту историю своим приятелям-капитанам, когда встретитесь с ними в каком-нибудь богом забытом уголке земного шара. А они будут кивать и восхищаться вами.
И все же я надеюсь, что ничего этого не будет. Надеюсь, что ты загнешься в этих штилевых широтах. Если уж мне приходится умирать, я надеюсь, что ты подохнешь вместе со мной. Господи, молю тебя, пусть он тоже умрет, пусть хоть однажды правосудие не свершится! Умоляю…»

Майрикс

Аарон находился в одном из передвижных модулей на Сесте. Он пытался ликвидировать быстро мутировавшую плесень, которая, появившись накануне вечером, уже успела уничтожить около десяти тысяч акров зерновых культур. После нескольких часов компьютеризированных поисков и моделирующих экспериментов ему в конце концов удалось получить саморазрушающийся вирус, который мог остановить плесень без каких-либо побочных эффектов. По крайней мере, Аарон не обнаружил таковых за столь короткий срок.
Вернувшись на базу, он нашел на автоответчике сообщение, принятое с самийского корабля. Тот просил разрешения на посадку и уточнял исходные орбитальные данные.
Самийцы впервые посещали Сесту, принадлежавшую сообществу Землема, и Аарон сожалел о том, что это историческое событие происходило в момент, когда он был по горло занят своими делами. В южных регионах его фермы началась страда. Уборка урожая велась автоматически, но забот хватало с избытком, особенно после того, как Лоренс покинул планету. Что же касается разрешения на посадку, то в нем еще никому не отказывали, и Аарон не видел причин осложнять отношения с самийцами, которые занимали в этой системе две соседние планеты. Двумя другими планетами владели землемы, а пятая – Майрикс – оставалась незаселенной.
Он передал по космосвязи разрешение на посадку. На экране дисплея возникли очертания корабля – скорее воссозданные компьютером, чем принятые оптическими приборами. Моментом позже телеметрическая система уловила опознавательный сигнал космического судна. Это был крейсер Межпланетного Совета.
Такого Аарон вообще не ожидал. Совет, в чьи функции входила координация дел на пяти планетах в системе Миниэры, редко использовал свои корабли для официальных визитов. Они предназначались для перемещения в модулированно-нейтронных полях, благодаря которым осуществлялась связь между шестью цивилизованными расами Галактики. Но иногда их посылали с курьерскими поручениями – например, если важный и щекотливый вопрос требовал доверительной беседы без стенограмм и протоколов.
Примерно через час корабль совершил посадку. Атмосферные условия на планетах землемов во многом отличались от того, к чему привыкли самийцы, однако эти небольшие существа отличались удивительной жизнестойкостью и довольно сносно переносили чужеродную среду обитания, которая оказалась бы убийственной для менее приспособленных рас.
Заглушив двигатель, самийский пилот покинул корабль, и его специально оборудованное передвижное средство направилось на базу Аарона. Этот хитроумный трубчатый вездеход имел легкие зубчатые колеса, которые без труда преодолевали умеренные откосы. Самиец восседал в гнезде из паутины. Он напоминал большой кусок бекона, который прокоптили до коричневато-красного цвета. Полное отсутствие каких-либо индивидуальных черт делало его абсолютно непохожим на живое разумное существо. Он выглядел как обычный кусок темной мышцы без видимых отростков, членов или других органов, способных манипулировать вещами. Аарон заметил множество серебристых нитей, которые сбегали по паутине к основанию кресла. Он слышал, что самийцы могли управлять электрической проводимостью своих тел, меняя сопротивление на многочисленных участках кожи. Это обеспечивало самийцу непосредственный контакт с небольшим компьютером, который располагался под его креслом. Слаботочный множитель Эллисона – Чалмерса позволял компьютеру воспроизводить речь любой из шести разумных рас.
Транспортные средства самийцев славились разнообразием форм и особенностями функционального назначения. Но тут возникал интересный вопрос – кто делал для них все эти приспособления? Самийцы не допускали посторонних в свои домашние миры, и было непонятно, как при такой физической структуре им удавалось сохранять технологическую цивилизацию. Каким образом, к примеру, они могли создавать свои космические корабли, не имея каких-то помощников или того, что заменяло им руки? Вернее, вопрос следовало поставить так: кто строил их корабли? Впрочем, почти все, что касалось жизни самийцев, оставалось для других непостижимой тайной.
– Рад познакомиться с вами, Аарон Биксен, – сказал самиец, регулируя тембр голосового синтезатора, встроенного в его кресло. – Я Октано Хавбарр. В настоящее время представляю собой мужскую особь и останусь таковой два следующих месяца. Я прибыл к вам с поручением от Межпланетного Совета, но меня также привели сюда и дружеские чувства, поскольку вы мой ближайший несамийский сосед, а соседям иногда полезно встретиться и поговорить по душам.
Это означало, что самиец прилетел с Леурии – следующей планеты к солнцу от Сесты.
– Мне очень приятно, что вы почтили меня своим вниманием, – ответил Аарон.
– Я уполномочен сообщить вам, что через семьдесят два часа состоится экстренное заседание Межпланетного Совета. Присутствие представителей планетарных общин строго обязательно.
– Боюсь, они выбрали не самое подходящее время, – сказал Аарон. – Мы приступили к уборке урожая в этом полушарии, а наша популяция так мала, что потребуются силы каждого жителя. Неужели вопрос настолько серьезен?
– Судите сами. Разговор пойдет об экспедиции на Майрикс, – ответил Октано.
Первые поселенцы Землема и Самии обосновались в системе Миниэры триста лет назад. Однако Майрикс, пятая и последняя планета от солнца, до сих пор оставалась необитаемой. Она считалась абсолютно бесперспективной, и поэтому на нее никто не претендовал. В Галактике существовало множество миров, которые почти полностью соответствовали требованиям одной из шести космических рас. Освоение остальных малорентабельных планет откладывалось до будущих времен, так как на этой стадии эволюционного процесса разумным существам вполне хватало и того, что уже имелось. Майрикс мог бы ожидать своей очереди многие тысячелетия. Тем не менее два года назад экспедиция с Клитиса обнаружила там огромные руины, оставшиеся от давно исчезнувшей цивилизации. То была четвертая находка подобного типа, и поэтому ее назвали Четвертым Чужеземным Городом. Ученые вновь заговорили о Седьмой космической расе, которая исчезла за миллион лет до того, как первые из ныне существующих разумных существ вышли в открытый космос.
– Но на Майриксе уже работает исследовательская группа, – сказал Аарон. – Ею руководит мой сын Лоренс.
– Да, мне говорили об этом в штаб-квартире Совета, – произнес самиец.
– Так почему же Совет направил вас сюда? – спросил Аарон. – Неужели на Майриксе что-то случилось? Скажите, это как-то связано с моим сыном?
– Я думаю, у вас нет никаких причин беспокоиться о его здоровье, – ответил самиец. – Однако Совет хочет отправить на Майрикс новую экспедицию. И этот вопрос решили обсудить непосредственно с вами.
Аарон задумался.
– В таком случае мне понадобится время, чтобы активировать программу автоматического управления фермой. И еще я должен кое с кем переговорить. После этого мы можем отправиться в путь.
– Я буду ждать вас на корабле, – сказал Октано. – Сожалею, что доставил вам столь тревожную весть.
Это было стандартное извинение самийцев.

Введя в планетарный компьютер типовую программу, которая, судя по рекламной брошюре, могла управлять хозяйством лучше любого фермера, Аарон позвонил Саре – жене Лоренса. Он условился с ней о встрече на ее участке и поспешил в «блоху», чьи длинные прыжки в сочетании с планированием в воздухе позволяли жителям этой большой, холмистой и малонаселенной планеты покрывать огромные расстояния за сравнительно короткое время. Ферма Лоренса была значительно меньше угодий Аарона – всего лишь размером с Италию на материнской Земле. Интерес Сары к сельскому хозяйству не заходил дальше выращивания томатов для домашнего употребления, и поэтому Аарону приходилось обрабатывать землю за нее. Компьютер не возражал против дополнительной нагрузки, но отсутствие Лоренса уже начинало угнетать.
Сара ожидала его в дверях дома. Несмотря на пятый жизненный цикл, который делал ее старше Аарона, эта небольшая изящная женщина с темными волосами, высокими скулами и экзотическим разрезом глаз выглядела очень молодо и привлекательно. Возраст землемов давно перестал оцениваться в терминах одного периода жизни. Годы проявляли себя только после нескольких циклов регенерации, и тогда желающие пользовались услугами косметической хирургии.
– Так ты думаешь, что тебе удастся увидеться с Лоренсом? – спросила Сара.
– Пока трудно говорить об этом наверняка, но у меня есть такая надежда. Во всяком случае, я попытаюсь встретиться с ним. Ты ничего не хочешь ему передать?
Немного подумав, она пожала плечами:
– Нет, ничего особенного.
– Ты его жена, Сара, – напомнил Аарон. – Неужели так трудно передать ему хотя бы несколько слов любви?
– И что мне ему сказать? «Ах, мой милый Лоренс. Оставайся в этом изумительном городе чужаков столько, сколько тебе захочется. Если потребуется год или два, то не думай о своей жене, заброшенной на этой чертовой ферме размером с Италию».
– Я понимаю, как тебе нелегко. Трудно жить на таком большом пространстве с маленьким ребенком и кучкой несмышленых роботов.
– Лоренс говорил, что вскоре сюда приедут другие поселенцы и у нас появятся соседи. Но они не приехали. Почему?
– В Галактике много хороших мест, где поселенцев ждут с распростертыми объятиями, – ответил Аарон. – Однако с каждым годом приезжих становится все меньше и меньше. Новые территории открываются почти ежедневно, но прирост населения уже не позволяет поддерживать новые колонии. В результате на любой планете сообщества нас можно пересчитать по пальцам.
Его слова не произвели на Сару никакого впечатления.
– Лоренс мог бы подумать об этом, увозя меня с Экселсиса. В своем мире я привыкла к людям. Мне не хватает смеха и хорошей компании. А теперь я лишилась даже его. Что же там такого хорошего, в этом Чужеземном Городе?
– Я не знаю, Сара, – ответил Аарон. – Самому мне там бывать не доводилось, а сообщения оттуда приходят очень скудные.
– В последнее время ты нас почти не навещаешь, – сказала она. – Неужели тебе так не нравится твоя невестка?
– Что ты, Сара! Я в тебе души не чаю, можешь в этом не сомневаться. Но сейчас навалилось столько работы…
– Ты, наверное, считаешь меня бестолковой и тщеславной дурой, – продолжала она. – Конечно, вы с Лоренсом такие серьезные. Разве можно вам тратить свое драгоценное время на такую пустоголовую леди, как я…
– Сара, прошу тебя. На самом деле все как раз наоборот.
Она посмотрела ему прямо в глаза:
– Что ты этим хочешь сказать, Аарон?
Но тот уже жалел о своих словах.
– Ладно, забудь об этом.
– Но ты ведь что-то имел в виду, не так ли?
– Брось, не начинай, – попросил Аарон, и в его голосе появилась напускная невыразительность. – Не надо выдумывать лишнего.
– Ты пытаешься убедить меня, что никогда не думал о нас с тобой?
– Ты очень привлекательная женщина, Сара. И, конечно, иногда я думаю о тебе. Но ты жена моего сына, и между нами не может быть никаких порочных отношений. Прошу тебя, не надо смеяться.
– Ах, Аарон, если бы ты только знал, как глупо и напыщенно звучат в твоем исполнении эти затасканные фразы. Пустые слова, которые ничего не значат! Я чувствую, что ты хочешь меня. Я знала об этом еще с тех пор, когда мы с Лоренсом приезжали к тебе в гости. Неужели ты думал, что я не замечала твоих страстных взглядов?
– Я и не представлял, что они были настолько страстными, – ответил Аарон.
Он знал причину своей несдержанности. Шесть месяцев назад его жена Мелисса улетела на планету Элсинор, где ей полагалось пройти курс переподготовки и ознакомиться с новыми достижениями в области экологии. Он очень тосковал без нее. Но эта разлука была необходима. Для землемов, которые в сравнении с древними людьми жили по двенадцать и более жизненных циклов, такие расставания и переподготовки являлись обязательными. По обоюдному согласию Аарон и Мелисса состояли в браке четвертый цикл. Подобная верность являлась даже предметом их гордости. Однако сейчас эта гордость ему почти не помогала.
– Ладно, я передам Лоренсу, что ты его любишь и ждешь, – сказал он решительным тоном.
– Хорошо, – ответила Сара. – Но если ты решил донести ему мою любовь, может быть, и себе возьмешь кусочек?
– Прошу тебя, успокойся. Я уверен, что Лоренс скоро вернется.
– И это сразу сделает нас всех счастливыми, правда? Прощай, Аарон. Счастливого тебе пути. И быстрее возвращайся.

А потом был ничем не примечательный полет на Стилсан – вторую планету землемов, на которой располагался Совет. Аарон хотел расспросить своего самийского коллегу о ситуации на Майриксе и о том, как идут дела у Лоренса. Но он сдержал свое нетерпение, понимая, что через несколько часов ему предоставят об этом полную информацию.
Они совершили посадку в столице Стилсана, и Аарона удивили те разительные перемены, которые произошли в облике некогда сонного и малолюдного Лексихитча. Повсюду виднелись новые здания, дороги и даже декоративные фонтаны. Такое строительство требовало немалых денег, а главное, огромного притока людей, и он не представлял, откуда все это могло появиться здесь за какие-то десять лет.

Большая часть деловых кварталов города была занята правительственными учреждениями, размещенными на Стилсане. Аарон поспешил в штаб-квартиру Совета, где в данный момент встречались делегаты от сообщества Землема. У дверей стояла вооруженная охрана. После проверки документов и сетчатки глаз его пропустили в зал заседаний.
В зале царил ужасный беспорядок. Несколько ораторов, перебивая друг друга, излагали свою точку зрения. Неподалеку от входа, скрестив руки на груди, стоял военный советник. Его красная орденская лента и табельное оружие свидетельствовали о важности предстоящего заседания.
Аарона окликнули по имени. Обернувшись, он увидел Мэтью Бессемера, толстощекого горняка с большими и отвисшими, как у моржа, усами. Мэтью тоже жил на Сесте – правда, в другом полушарии.
– Долго же ты сюда добирался! Мы ждали тебя еще несколько дней назад!
– А что случилось? В чем дело, Мэт?
– Сразу видно, что все это время ты не проявлял к Майриксу никакого интереса.
– А почему я должен был проявлять к нему интерес? Там нашли руины древнего города. Люди изучают их. Мне говорили, что это может пролить свет на какие-то важные аспекты в существовании Седьмой расы.
Аарон имел в виду таинственное исчезновение тех существ, которые, очевидно, являлись самой первой разумной расой в Галактике. По мнению ученых, их цивилизация возникла в непостижимой древности, а судя по находкам, обнаруженным в городах чужаков, они продвинулись в своем развитии гораздо дальше, чем любая из ныне известных космических рас. Однако древность этих существ противоречила всему остальному. Трудно было поверить, что сразу после рождения Вселенной в ней могла появиться разумная жизнь – причем с таким невероятным уровнем технологии.
– Если твоя осведомленность на этом и кончается, то ты безнадежно отстал от жизни, – сказал Мэтью.
– Неужели Лоренс что-то нашел? Мы несколько раз беседовали с ним по космосвязи, но он не хотел говорить о своей работе.
– Никто из них об этом не говорит, – ответил Мэтью. – Прямо какой-то заговор молчания. И стоит человеку войти в Чужеземный Город, как его оттуда уже ничем не выманишь. Между прочим, это относится и к представителям других рас. Подумать только! Совет финансирует их исследования, а они скрывают от нас всю информацию. Мы ведь до сих пор не знаем, что там происходит на самом деле. Они все время просят отсрочки для поиска новых и более весомых доказательств.
– И что же подтолкнуло вас к решительным действиям?
– Мы получили отчет от одной молодой цефалонии, которая побывала на Майриксе. По воле случая ей удалось пробить этот нерушимый щит молчания.

Морская Бритва, цефалония с Лайрикса, стала первой, кто описал Четвертый Чужеземный Город с точки зрения водной цивилизации. На Майрикс ее доставил корабль землемов, оборудованный специальными резервуарами, в которых для большего удобства пассажиров осуществлялся контроль за температурой и турбулентностью воды. Эти своеобразные каюты были заботливо заполнены множеством мелких экзотических рыб и лучшими морскими водорослями, от вида которых цефалоны получали эстетическое наслаждение. Рейс получился очень дорогостоящим, но большую часть стоимости проезда оплатило княжество Тюран, для которого Морская Бритва готовила отчет о Майриксе.
– Прошу сюда, мадам, – сказал ей молодой стюард-цефалон, когда она поднялась по трапу и, неловко двигаясь в тяжелом скафандре, прошла через входной шлюз. – Как только вы попадете в свою каюту, жизнь снова покажется вам прекрасной.
К ее великому изумлению, цефалон обходился без заполненного водой скафандра, который она считала обязательным в подобных случаях. Вместо пластикового гидрокостюма юноша использовал лишь шлем и небольшие баллоны с водой. Ей даже захотелось спросить у него, каким образом он поддерживал достаточную влажность кожи и предохранял чешую от сухого и почти горячего воздуха корабля. Впрочем, это можно было сделать с помощью каких-то масел или мазей. И надо отдать должное, красавчик выглядел просто превосходно. Устыдившись крамольных мыслей, она торопливо зашагала к своей каюте. Но женская натура взяла свое, и Морская Бритва все же бросила быстрый взгляд через плечо, перед тем как проскользнуть в горловину резервуара.
Однако она не имела ничего общего с теми легкомысленными дамами, которые приходят в возбуждение по любому поводу. Ей уже трижды доводилось покидать родную планету, хотя этот гиперпрыжок был у нее первым. Чтобы немного успокоиться, она начала устраивать себе гнездышко в маленьком уютном гроте на дне резервуара. Настроив плавательный пузырь на нулевую силу тяжести, Морская Бритва зависла перед экраном телемонитора и отдалась созерцанию документальных кадров о жизни рыб на других планетах. Этот сериал в шутку называли цефалонской мыльной оперой, и он обычно действовал на нее очень расслабляюще. Но не теперь. Реальная жизнь захватила все ее внимание, вытеснив из ума даже естественные размышления о сексуальных пристрастиях молодого астронавта. И все же как он учтиво вел себя, встречая ее на борту корабля!
– Благодарю вас, – сказала она ему еще раз, когда судно достигло Майрикса.
Стюард галантно поддержал ее за талию, когда лифт трапа устремился вниз. Он помог ей спуститься с платформы подъемника и вежливо пожелал счастливого пути, когда они вышли к причалу с пологим склоном, где она могла сбросить шлем и расправить затекшие плавники. А ее уже манили глубины Чужеземного Города.
– Я получил огромное удовольствие, прислуживая такой прекрасной даме, как вы, – взволнованно произнес молодой астронавт.
И хотя эта фраза была не более чем стандартной формой вежливости, сердце Морской Бритвы подпрыгнуло и тревожно забилось. Она уже устала от долгого одиночества. А какой тяжелой оказалась ее разлука с двумя супругами – большим и грубым Резцом, чье трепетное сердце пылало огнем любви, и юным волнующим красавцем Садриксом, которого она выиграла в последней городской лотерее по легкому флирту. Неужели они не дождутся ее возвращения? Она с болью вспоминала похотливые взгляды своих сестер и кузин, не спускавших глаз с обоих ее мужей. Кроме того, цефалонские мужчины всегда отличались своим непостоянством. Их тяга к любовным интрижкам странным образом сочеталась с нелепым кодексом супружеской верности, которой они наивно требовали от своих жен и подруг. Это противоречие даже выставили на всенародное обсуждение, чтобы впоследствии подвергнуть каждую мужскую особь биологической реконструкции.
– Вам, наверное, пора возвращаться на корабль? – спросила она.
– Вы можете называть меня Катком, – смущаясь, ответил он. – В общем-то я решил задержаться на Майриксе какое-то время.
– Ах вот как? – задорно воскликнула она. – И что вы здесь собираетесь делать? Изучать давно исчезнувшую цивилизацию?
– Морская Бритва, – сказал он, произнося ее имя с намеком на ожидаемую близость. – Я не ученый. Я простой молодой цефалон, чье сердце трепещет при виде дамы, о красоте которой можно говорить часами.
Этой фразой начинался один из официальных ритуалов ухаживания. Но несмотря на волнение и разгоравшуюся страсть, Морская Бритва не поддалась искушению. Она понимала, какой несвоевременной будет эта связь. К тому же молодой цефалон мог оказаться ничем не лучше тех мужчин, с которыми она уже встречалась прежде. С другой стороны, ей поручили серьезную и ответственную миссию: вернуться с содержательным рассказом о последних находках в Чужеземном Городе. И Морская Бритва не могла подвести свой муниципальный Дамский Клуб Великого Труакса, где она читала лекции по популярной экзобиологии.
– В данный момент я должна приступить к изучению планеты, – сказала она. – Но, возможно, позже…
– Ладно, мне все ясно, – ответил молодой астронавт и, взмахнув кончиком хвоста, поплыл к ступеням причала.
Осознав, что она произвела впечатление черствой и бесчувственной дамы, Морская Бритва даже зашипела от расстройства. Этот молодой глупец просто не понял ее намека. Своей холодной сдержанностью она хотела подчеркнуть, что в будущем их встречи могли бы стать более перспективными и плодотворными. И теперь ее раздражало, что такое ясное обещание любви не нашло достойного отклика и признания. Как странно, что мы без проблем понимаем существ из других миров, но не можем понять своих сородичей. Хотя так, наверное, бывает всегда, когда встречаются женщина и мужчина.
Плавно помахивая спинными плавниками, Морская Бритва отплыла подальше от берега и начала погружаться в воду. В тот же миг она почувствовала на себе одну из странностей Чужеземного Города. Внезапное нисходящее завихрение резко развернуло ее вокруг оси и, не причинив никакого вреда, в мгновение ока унесло на большую глубину. Она не могла понять, как это произошло, но ей было приятно оказаться на дне без всяких усилий со своей стороны, поскольку долгое погружение означало для цефалонов то же самое, что для землемов – подъем на гору.
Медленно поднимаясь вверх, она наслаждалась восходящими струями игривого течения, в котором вода искрилась, звенела и мчалась сквозь хоровод разноцветных пятен света. Как ей хотелось остаться здесь навсегда! Но это было невозможно, и она всплывала все выше и выше – на следующий уровень, где трепет ароматных роз пронзала тоска томительной меланхолии, и бирюзовый полумрак пробуждал в ее уме космическую мудрость с чудесными откровениями по самым глубоким и утонченным вопросам. А потом она вознеслась на третий уровень и поплыла в аквамариновой мгле через золотые пятнышки, казавшиеся подводным дождем. И там, над этим неописуемым великолепием, в цветах индиго и голубовато-серых грез к ней потянулись розовые и лиловые прожилки. Их танец ввел ее в экстаз. Она даже не помнила, когда переживала подобное чувство на родной планете, где уровни воды почти ничем не отличались друг от друга. И тогда, словно для того, чтобы еще больше усилить восторг Морской Бритвы, мимо нее в ослепительном сиянии проплыл молодой цефалон с чарующим взором и божественной фигурой. Он поманил ее плавником, и она нашла этот жест почти неотразимым. Но сердце женщины почувствовало беду. В глазах самца промелькнуло что-то злое и тревожное. Их странный блеск убедил ее в том, что она никогда не вернется из глубин, если отправится вниз на его поиски. Это настолько сильно напугало Морскую Бритву, что она без промедления вернулась на поверхность, настояла на срочном вылете из Чужеземного Города и представила отчет в соответствующие инстанции Межпланетного Совета.

– Действительно странная история, – произнес Аарон. – Очевидно, попав в город чужаков, цефалония испытала какое-то внетелесное переживание. К сожалению, мы почти ничего не знаем о духовных аспектах других космических рас. И мне интересно, найдутся ли какие-нибудь параллели между их ощущениями и нашими?
– В последнее время появилось несколько серьезных доказательств в пользу того, что фундаментальная организация жизни идентична для всех разумных существ, независимо от их видовых различий, – ответил Мэтью. – Но вряд ли мы можем ожидать стопроцентного соответствия между их переживаниями и нашими.
– Наверное, так оно и будет, – сказал Аарон. – Эта гипотеза о родственности рас кажется очень смелой и убедительной, однако она по-прежнему остается в области догадок и предположений. Скажи, а представители других видов отмечали что-нибудь похожее на переживания Морской Бритвы?
– Один локрианин рассказывал о той части Города, которая недоступна для нашего зрения. Между прочим, эта раса обладает особым типом визуального восприятия. Своим единственным огромным глазом они могут заглядывать куда угодно – через любые преграды и расстояния. Короче, что-то похожее на рентгеновский аппарат.
– Я слышал об их глазе, – нетерпеливо произнес Аарон. – Так что ты хотел мне сказать?
– А ты когда-нибудь задумывался, как для такого глаза выглядит город чужаков? По словам локрианина, Чужеземный Город отличался от всего, что он когда-либо воспринимал своим трехмерным стереоскопическим зрением. Он сказал, что Город поразил его божественно прекрасной и бесплотной архитектурой. Интересно, правда? Мы видим руины, а локриане восхищаются нетленным творением древних зодчих. О странностях Города упоминали даже кротониты, хотя эти летающие существа почти не восприимчивы к особенностям ландшафта. Они говорили, что воздух над развалинами отличался в разных местах по плотности. А кому, как не им, замечать подобные вещи. По их мнению, все эти уплотнения воздуха имели не только форму, но и глубокий смысл, который невозможно выразить словами.
– А что говорят о Городе землемы? – спросил Аарон.
– Все землемы, улетевшие на Майрикс, проявляют какую-то непонятную скрытность. Их молчание порою доводит нас до бешенства. Вот, например, ваш сын Лоренс. Время от времени он выходит с нами на связь и сообщает, что дела у них идут прекрасно. Однако он наотрез отказывается говорить о том, что происходит на Майриксе. Мы даже не можем узнать, как они себя там чувствуют.
– А что, если его вынуждают вести себя таким образом? Допустим, с помощью гипноза, угроз и физического принуждения?
– Но он никак не показывает, что находится под чьим-то контролем. Если такой контроль и осуществляется, то Лоренс, очевидно, о нем ничего не знает.
– Почему же вы не потребуете от них прямых ответов? – спросил Аарон.
– Потому что мы не можем идти на такой риск. Неужели ты забыл об исчезновении первой исследовательской группы?
– Я даже не знал об этом, – ответил Аарон. – Лоренс не баловал меня своими рассказами.
– Ситуация запуталась до предела, – продолжал Мэтью. – Нам кажется, что некоторые исследователи исчезли, но мы не можем утверждать этого наверняка. Что, если они просто улетели в свои родные миры? С другой стороны, их могли убить. Тогда возникает следующий вопрос: кому и по какой причине понадобилось совершать такое чудовищное преступление? Как видишь, здесь много неясностей, с которыми нам надо разобраться.
– Почему же вы не отправили туда группу наблюдателей?
– До выяснения всех обстоятельств дела мы не можем предпринимать никаких решительных действий. Исследование Майрикса больше не находится под контролем Межпланетного Совета.
– Вот это новости! – воскликнул Аарон, даже не пытаясь скрыть своего удивления. – Как же вы позволили, чтобы у вас из рук вырвали целую планету?
– Сбавь обороты, Аарон. Твой сарказм тут неуместен. Со стороны, конечно, легко судить да рядить, но ты ведь и пальцем не шевельнул, чтобы помочь нам с Майриксом. Ты даже не потрудился ознакомиться с информацией, которую мы рассылали по общинам. Я понимаю, у тебя на Сесте прекрасная ферма – большая, как целая страна на матушке-Земле. И я надеюсь, что она будет тебе хорошим убежищем, когда то, что творится на Майриксе, докатится до нас.
Мэтью немного переигрывал, но Аарону не хотелось ввязываться в пустую перебранку. Он все еще не мог понять, с какой целью его вызвали в Совет. Кроме того, горняк был прав; он действительно устранился от борьбы. Когда Лоренс посвятил себя тайнам Чужеземного Города, Аарон решил, что этой жертвы для одной семьи достаточно. Ему и так приходилось работать за себя и за сына. А забот на ферме всегда хватало. Впрочем, это его нисколько не извиняло; по крайней мере, он мог бы быть в курсе всех событий.
– Давай вернемся немного назад, – сказал Аарон. – С тех пор как Лоренс отправился в Чужеземный Город, я почти ничего не слышал о Майриксе. Ты не мог бы вкратце рассказать мне о том, что случилось за два этих года?
– В двух словах об этом не скажешь, но я попытаюсь. Прежде всего, на Майрикс улетело очень много людей – причем не только землемов с двух наших планет, но и представителей других космических рас. Сначала туда повалили не-ксиане. Потом цефалоны построили там отель с номерами-аквариумами. И вот недавно на Майрикс прибыли ученые Самии.
– Чего-то подобного я и ожидал. Кстати, приглашение Совета мне привез самиец.
– Ты имеешь в виду Октано Хавбарра? И что же он тебе сказал?
– Он намекнул, что Совет хочет послать меня на Майрикс в качестве полномочного посла. Очевидно, мне предстоит встреча с Лоренсом, иначе вы отправили бы туда одного из своих людей. Кажется, самиец тоже собирается в город чужаков. Он полетит вместе со мной?
– Да, – ответил Мэтью. – А ты заметил, как самийцы изменились за последнее время?
– Сказать по правде, мне не с чем сравнивать. Хотя я много читал о них и смотрел видеофильмы. Впрочем, ими теперь интересуются все расы. Помнишь, мы с тобой еще удивлялись тому, как им удается без рук и прочих отростков создавать корабли, которые считаются у нас последним словом космической инженерии.
– Я удивляюсь этому до сих пор, – сказал Мэтью. – Некоторые наши светлые головы утверждают, что много веков назад самийцы имели развитые конечности, которые в ходе эволюционного процесса атрофировались за ненадобностью. Лично я не верю, что, построив такие космические корабли, кто-то потом мог отказаться от них «за ненадобностью»!
– Очевидно, они используют вместо рук свои магнетические способности, – добавил Аарон.
– Вряд ли это адекватная замена. Я слышал, что они неплохо совмещают себя с электромагнитными приборами. Но даже такая интересная способность не в силах заменить им электросварочный аппарат. Или помочь им использовать его в деле. Вот почему нас всех очень удивило, что они вдруг начали проявлять повышенный интерес к Чужеземному Городу на Майриксе. Ты, конечно, считаешь их безобидным видом и, возможно, находишь нашу озабоченность нелепой и смешной. Однако аналитики из Института гуманоидов придерживаются иной точки зрения. Они утверждают, что самийцы в скором времени составят нам наибольшую конкуренцию среди всех прочих рас. Пока это мнение меньшинства, но оно тревожит многих, в том числе и меня.
– Тем не менее самийцы действительно выглядят безобидными, – сказал Аарон. – Мне кажется, мнение твоих аналитиков несколько парадоксально.
– А ты загляни под этот парадокс. Каким образом самийцам удалось так далеко продвинуться на пути прогресса? Они лишены почти всех качеств, необходимых для выживания вида. Хотя, конечно, в век манипуляционной мегаэнергетики физическая мощь тела уже не играет особой роли. Но как они уцелели до этого счастливого времени? Благодаря быстрому мышлению? Нет! Используя ловкость тела и скорость передвижения? Нет! У них напрочь отсутствует способность к передвижению и манипуляции. Они не могут ни ходить, ни плавать, ни летать. Они даже не могут бросить бейсбольный мяч. Эдакие ничтожные и смехотворные существа.
– Но ведь все так и есть, – с усмешкой произнес Аарон. – И я не понимаю, как кто-то может думать о них по-другому.
– Каждый вид имеет свою собственную стратегию выживания, и каждая стратегия основывается на борьбе с силами природы и своими конкурентами. Так каким же образом самийцам удалось создать свою цивилизацию, если любая килька дала бы им сто очков вперед в вопросах выживания?
– Это уже риторика, – ответил Аарон.
– Да, я не могу привести никаких доказательств. Но запомни, философы и аналитики Института гуманоидов просят нас как следует присмотреться к самийцам.
– А какое задание хочет дать мне Совет?
– Ты получишь его позже – на официальной встрече. Однако я думаю, тебе лучше узнать о нем сейчас, чтобы ты мог потом без колебаний принять или отклонить поставленную перед тобой задачу. Мы хотим, чтобы ты отправился на Майрикс и оценил сложившуюся там ситуацию. Кроме того, тебе придется посетить город чужаков и встретиться с Лоренсом, а также другими членами исследовательской группы.
– В принципе, я так и думал.
– И еще мы хотим, чтобы ты взял с собой самийца.
– Зачем?
– Чтобы ты мог к нему присмотреться. Но учти, что он тоже будет изучать тебя.
– А что мне передать Лоренсу?
Мэтью на миг задумался, а потом сказал:
– Ты человек нашего поколения, Аарон. Ты знаешь наши взгляды, а мы знаем твои. Та экспедиция в Чужеземный Город состояла из молодых мечтателей, и теперь мы хотим, чтобы среди них оказался наш представитель. Посмотри, что они там обнаружили, и сообщи нам об этом. Но если ситуация будет из рук вон плохой или если ты поймешь, что нашей расе грозит какая-то опасность.
– Мэт, ты говоришь довольно странные вещи, – прошептал Аарон.
– Да, но они должны быть сказаны. Одним словом, оцени ситуацию и сообщи нам свое мнение.
– А если ситуация покажется мне критической?
– По мнению некоторых аналитиков, для нашей цивилизации было бы лучше, если бы Майрикс и город чужаков вообще никогда не существовали. По их словам, наша раса лишь выиграет, если Майрикс разлетится на куски в каком-нибудь почти случайном атомном взрыве.
– Я надеюсь, ты не сторонник этой точки зрения? – спросил Аарон.
– Конечно, нет. Мне только хотелось пояснить тебе, как далеко мы можем зайти, защищая свой вид. Аарон! Если Майрикс опасен для землемов, умри, но извести нас об этом! Мы должны знать, какая сила угрожает людям!
– Ладно, допустим, такая сила действительно есть. Но кем бы ни были эти заговорщики, вряд ли они окажутся настолько глупыми, что позволят мне предупредить вас об опасности. Они нейтрализуют меня так же быстро и эффективно, как Лоренса и других.
– Мы учли такую возможность. Дай мне свою руку, Аарон! Вот! Держи крепче! Теперь ты тоже можешь кое-что сделать, если почувствуешь, что землемам угрожает реальная опасность.
– Что это, Мэт? Что ты мне дал?
– Это бомба. И ты знаешь, как она действует.
Аарон осмотрел небольшой предмет, который лежал на его ладони.
– Термоядерная? – спросил он.
Мэтью кивнул.
– Какая дальность действия?
– Она снесет все, что есть в Чужеземном Городе.
– Забери ее назад!
– Неужели ты позволишь, чтобы нашу расу и дальше подталкивали к самоуничтожению?
– Нашу расу никто никуда не подталкивает. Успокойся, Мэт. Тревога и страх ослепили твой разум.
– Я тебе уже говорил о наших подозрениях относительно самийцев. Неужели ты отрицаешь возможность законспирированной деятельности против расы землемов?
– Нет, это просто немыслимо.
– Но допустим, такой заговор все же существует. Скажи, ты будешь стоять в стороне? Предположим, мы дадим тебе все доказательства, и ты увидишь, что влияние чужаков отравляет культуру нашей расы, подрывает ее мораль и делает землемов непригодными для выживания среди других разумных видов. Предположим, что минута решала бы все, а твое бездействие обрекало бы расу на вымирание. Неужели ты и тогда отказался бы взять эту бомбу? Неужели ты сказал бы, что тебе омерзительно убийство врагов, даже ради спасения собственного вида?
– Твои слова звучат слишком мрачно, – сказал Аарон. – Но если ты действительно считаешь, что такая угроза существует…
Он положил миниатюрную бомбу в мешочек на своем поясе.

Зал заседаний был невелик. В центре под кольцом осветительных ламп находился длинный овальный стол, за которым сидели пятнадцать делегатов от сообщества Землема. Двое из них прилетели с планеты предков – великой Земли, воспетой в песнях и легендах. Они не принимали участия в горячих дебатах, и Аарон полагал, что, будучи слишком далекими от событий в системе Миниэры, эти люди мудро возложили решение на тех, кто был непосредственно связан с Майриксом.
Собрание вел Кларксон, очень представительный и высокопоставленный чиновник из Магистрата-2 – крупнейшей ассоциации космических рас. Взглянув на Аарона, он мягко улыбнулся и спросил:
– Могу я узнать ваше мнение по поводу того, что вы недавно услышали от Мэтью?
– Не знаю, что и сказать, – ответил Аарон. – Ситуация кажется очень запутанной и неопределенной.
– И как, на ваш взгляд, нам стоило бы поступить? – настаивал Кларксон.
– Надо попытаться собрать информацию, и тогда все встанет на свои места, – ответил Аарон.
– Вот такой ответ мы и надеялись от вас услышать, – произнес Кларксон. – В этой ситуации есть несколько неясных моментов: Майрикс с его новым и неопределенным статусом; город чужаков, о котором мы с каждым годом знаем все меньше и меньше; непонятное и тревожное молчание Лоренса; причины, по которым в Чужеземный Город стекаются люди; и, наконец, самийцы, чей интерес к Майриксу вызывает у нас определенные подозрения.
– Я в этом почти не разбираюсь, – сказал Аарон. – Может быть, вам лучше направить туда одного из своих людей?
– Мы так не думаем, – ответил Кларксон. – Данный вопрос не раз уже подвергался обсуждению, и мы считаем, что объективную оценку ситуации может дать только беспристрастный наблюдатель. Вот почему, уважая ваш разум и жизненный опыт, мы просим вас выяснить истинное положение дел на Майриксе и предпринять те действия, которые покажутся вам наилучшим выходом. Конечно, нам хотелось бы участвовать в процессе принятия наиболее радикальных решений, но мы понимаем, что связь с нами может оказаться невозможной. И, конечно, найдется множество безотлагательных вопросов, когда у вас просто не будет времени выслушивать советы домашних авторитетов. Мы не можем претендовать на роль компетентных людей, поскольку не знаем, что творится на Майриксе. Поэтому действуйте на свой страх и риск. Отныне вы наш генерал, и мы доверяем вам наши армии. Но сначала узнайте, есть ли у нас вообще какой-нибудь противник?
В конце концов Аарон согласился отправиться на Майрикс и выяснить те вопросы, которые поставил перед ним Совет. Говорить было больше не о чем; встреча подошла к концу, и делегаты начали расходиться.
Задание казалось предельно ясным. Ему следовало оценить ситуацию на Майриксе и определить, насколько она угрожала той или иной группе гуманоидов. Если какая-нибудь опасность действительно существовала, он должен был перейти к решительным действиям. Одним словом, проще некуда.
И все же как странно вел себя Лоренс. Почему он так упорно уклонялся от контактов с семьей и Советом? Почему он наотрез отказывался говорить о работе своей группы и о состоянии дел в Чужеземном Городе?
Его мысли так быстро перескочили к сыну, что Аарон осознал это как подсказку своего подсознания.
– Мое решение будет зависеть от того, что скажет Лоренс, – прошептал Аарон. – А значит, Лоренс – это ключ к загадке.

Для полета на Майрикс Совет выделил «Артемиду» – быстроходный крейсер, к которому Аарон и Октано подлетели на скоростном челноке. Тот уже ждал своих пассажиров в точке омега, где находилось пятно соскока для межпланетного гиперпрыжка. Масса космических тел влияла на нейтронные поля, поэтому пятна соскока располагались, как правило, на удаленных орбитах. Точки омега создавали невидимую паутину, по нитям которой корабли совершали гиперпрыжки, мгновенно преодолевая огромные расстояния.
Следуя правилам этикета, Аарон поспешил в центр управления, чтобы приободрить самийца перед его первым гиперпрыжком. Сам он предпочитал проводить такие минуты в уединении. Во время соскока Аарон обычно переживал визуальную галлюцинацию, где среди мелькавших огней перед его глазами возникал геометрический узор из тонких изогнутых линий. Подобное переживание не представляло собой ничего особенного, но он по-прежнему считал его личным моментом. Перемещение «отсюда» и «туда», почти мгновенно происходившее в особом гиперпространстве, воспринималось многими как аналог смерти. Оно убивало и тем не менее оставляло живым.
– Вы готовы? – спросил Аарон самийца.
– Думаю, да, – ответил Октано Хавбарр. Автопереводчик четко отразил слабый оттенок сомнения, которое испытывал каждый, кто отправлялся в свой первый гиперпрыжок.
– На самом деле все не так серьезно, – сказал Аарон.
– Но я слышал, что перемещение влияет на некоторых больше, чем на других, – ответил самиец.
– Это верно.
– И еще я слышал, что самийцы более склонны к побочным эффектам гиперпрыжка, чем остальные виды.
– Да, на несколько процентов, – ответил Аарон. – Однако разница почти неощутима.
– Между прочим, одним из побочных эффектов является летальный исход.
– Мне говорили о чем-то подобном. Но, возможно, вам следовало подумать об этом немного раньше – перед тем, как отправляться в полет.
По поверхности темно-бронзового куска бекона пробежала едва заметная рябь. Аарон мог поклясться, что существо, сидевшее в центре серебристой паутины, пожало плечами.
– Мы все еще в подпространстве? – спросил самиец.
– Да, и будем там еще несколько минут.
– Почему вы мне не сказали, что прыжок уже начался?
– Мое предупреждение встревожило бы вас еще больше. Поэтому я решил промолчать.
– Возможно, вы правы, – сказал Октано. – Итак, я совершил свой первый гиперпрыжок и остался живым.
– Поздравляю. Надеюсь, что в следующий раз вы найдете его даже в чем-то забавным.
– Забавным, – задумчиво прошептал Октано. – Ах да. Мне говорили об этом на ознакомительных лекциях. Ваша раса приписывает большое значение переживанию забавных моментов. Это действительно так?
– Я бы не сказал, что приписываю им какое-то значение, – ответил Аарон. – Просто мы, землемы, обладаем хорошо развитым чувством игры.
– О, это одно из тех важных понятий, которые мы, самийцы, должны изучить. Так что же такое игра? До сих пор мы воспринимали этот термин как качественное определение рабочей функции. Но, очевидно, в нем заложен более глубокий смысл.
– Вас действительно интересует идея игры?
– О да, – заверил его Октано. – Мы считаем ее очень важной. Наши эксперты полагают, что игра является катализатором сознания, то есть элементом, необходимым для развития высшего разума. Как вы знаете, самийцы не склонны к играм. Но мы решили наверстать упущенное. А знание достигается через опыт других и собственные эксперименты.
– Вы не похожи на других самийцев, которых я встречал, – сказал Аарон. – У вас прекрасный юмор, хотя вы и отрицаете это. Может быть, ваша раса не так мрачна, как кажется?
– Я не считаю самийцев мрачными. Однако при первых встречах с другими разумными видами мы, наверное, выглядели немного замкнутыми и туповатыми. Например, в общении с землемами нам не хватает способности к быстрым остроумным ответам, которые так оживляют и украшают ваш мыслительный процесс. Мы сразу заметили, как вы быстры, нервозны и агрессивны. В вас было то, чего не хватало нам. И тогда, произведя критическую оценку, мы задумались о том, как нам вести себя при жесткой конкуренции видов.
– За последнее время я слишком часто слышу об этой идее, – сказал Аарон. – Неужели вы тоже считаете межвидовую конкуренцию обязательной?
– Я не очень разбираюсь в таких вопросах, – ответил самиец. – Но мне известно, что подобные вещи происходят независимо от нашего желания. Каждая из рас хочет сохранить ту форму, которую принял их разум. И в конечном счете любой вид желает уподобиться богу. Мы не хотим наносить друг другу вреда, однако каждому понятно, что его вид не будет божественным до тех пор, пока другая раса заявляет о себе то же самое.
– Должен сказать, что весь этот разговор о расовой конкуренции и выживании сильнейших производит на меня довольно тягостное впечатление. Возможно, вы правы, и жизнь действительно является борьбой за существование, но мне как-то тоскливо слышать об этом.
– Как странно, что вы говорите такие слова, – произнес самиец. – Я всегда считал, что вы, землемы, придерживаетесь концепции видового выживания любой ценой.
– Кто вам сказал такую глупость?
– Это общее мнение.
– Оно неверное.
– Вы просто не хотите признавать правду. А она заключается в том, что между нашими видами начинается конкурентная борьба. Причем у моей расы не очень хорошие шансы на победу.
Аарон почувствовал раздражение. Его ожидала впереди огромная и ответственная работа. Так почему же он должен был выслушивать еще и это лицемерное хныканье, похожее на ту дрянь, которой его пытались накормить Мэт и члены Совета?
Аарон с тоской подумал о том времени, которое ему предстояло провести рядом с этим существом. Дело могло затянуться на несколько дней, а возможно, даже на недели и месяцы. Он решил уточнить их позиции с самого начала. Кроме того, самиец сам нарывался на выяснение отношений. С этим надо было кончать сейчас, чтобы не усложнять себе жизнь на Майриксе.
– Пока я тоже не вижу, каким образом вы могли бы покорить остальные разумные расы, – сказал Аарон. – Но учитывая ваш удивительный прогресс при полном отсутствии мануальной оснащенности, у вас, очевидно, еще появится такая возможность.
Самиец погрузился в мрачное молчание.
– Обычно люди считают бестактным намекать нам на отсутствие членов, пальцев, ступней или щупалец, – сказал он через пару минут. – Это невежливо. Вы же не упрекаете горбатого за горб, насколько я знаю из вашей собственной литературы.
– Но  позвольте отметить, что, помимо отсутствия мануальной подвижности, вы не имеете даже голосового аппарата, – продолжал Аарон. – Неужели на заре развития ваши предки рождались со встроенным голосовым синтезатором? Какова же тогда ваша концепция разума?
– Наверное, именно это вы, землемы, и называете юмором? Или я перепутал юмор с искренностью?
– Они часто возникают вместе, – ответил Аарон. – Но в данном случае вы совершенно правы. У каждого из нас есть свои проблемы: у землемов, самийцев, нексиан, цефалонов, кротонитов и локриан. Я думаю, что даже у могущественной Седьмой расы не все шло гладко. Иначе бы они не исчезли, верно?
– Возможно, вы не поверите, но все это время я изо всех сил старался блеснуть перед вами тем, что мы, самийцы, считаем верхом юмора, – сказал Октано. – И я вынужден признать, что в этом направлении вы нас обходите на целый корпус. Вот почему мы, собственно, и пытаемся модифицировать себя. А вы, наверное, знаете, как мы хороши в самоконструировании. Да, нам требуется время на освоение новых идей, но зато потом мы воплощаем их в жизнь с величайшим упорством. Увидев, насколько быстры другие виды, мы переделали свои синаптические отклики. После знакомства с землемами мы ввели в наш соматотип расширенную градацию агрессии. И самийцы пойдут на все, чтобы стать достойными конкурентами в межвидовой эволюционной гонке.
На какой-то миг Аарону даже не поверилось, что эти высокопарные слова исходили из темно-коричневого продолговатого параллелепипеда, который больше напоминал кусок зачерствевшего бекона, чем живое разумное существо.

Вот что он писал в своем письме к Саре:
Теперь ты можешь представить, до какого состояния мы довели друг друга к моменту высадки на Майрикс. Пытаясь стать хорошими напарниками, я и Октано перешли на мужской откровенный разговор. И кто тогда мог подумать, к какому аду это приведет. Капитан Френклин и другие офицеры «Артемиды» старательно уклонялись от наших споров. Я полагаю, они уже не раз перевозили дипломатические миссии, состоявшие из представителей разных рас. Во всяком случае, они относились ко мне и самийцу с полным беспристрастием. Без свежего притока сил и мнений мы с Октано начали уставать друг от друга. Меня уже мутило от разговоров с существом, которое походило на кусок бекона. И думаю, что самиец относился к моей наружности не менее предвзято. 
А потом на горизонте появился Майрикс, и пришло время расставаться с экипажем «Артемиды». Капитан перевел корабль на геосинхронную орбиту и предложил нам спуститься на планету в челноке. По своей душевной простоте я попросил его высадить нас прямо в городе чужаков. 
– Боюсь, что это будет невероятно сложным делом,  – ответил Френклин. 
Он казался слишком молодым для такой ответственной должности. Но, несмотря на возраст, ему доверили правительственный корабль, оснащенный гиперприводом и новейшей техникой космосвязи. Как сказал мне один из старших офицеров, молодые капитаны без колебаний наказывали за малейшую провинность и обладали очень быстрыми рефлексами, неоценимыми в минуты физической опасности. 
– О какой сложности может идти речь?  – с удивлением спросил я.  – Какая вам разница, где сажать посадочный челнок? 
– Чтобы получить разрешение на посадку в Чужеземном Городе, нам придется пройти через массу формальностей,  – ответил капитан Френклин.  – Вам будет проще пробраться туда по официальным каналам. 
– По официальным каналам?  – воскликнул я.  – Откуда они тут взялись! Насколько мне известно, Майрикс никому не принадлежит! 
– Боюсь, что за последнее время ситуация сильно изменилась,  – тактично ответил капитан. 

Аарон попросил спустить их на Майрикс в «волчке». Рекламные буклеты называли «волчок» источником незабываемых впечатлений. И на этот раз они не преувеличивали. Кокон капсулы вращался и скручивался в зареве сплетавшихся выхлопов, и его медленные волнообразные движения оказывали на пассажиров гипнотическое воздействие. К тому времени когда «волчок» достиг поверхности планеты, Аарон и Октано находились в такой эйфории, что почти не сопротивлялись внезапно налетевшей на них группе воинственных чиновников. Уяснив, что землем и самиец прибыли по мандатам Совета, бюрократы немного успокоились, и их поведение стало более сносным.
– Я понимаю, что согласно уставу мы не имели права открывать на Майриксе иммиграционную и таможенную службу, – говорил им высокий краснощекий гуманоид, которого остальные называли капитаном Дарси Драммондом. – Однако ситуация требовала наведения порядка. Мы должны были поддержать закон и завоевать доверие народа. Вы, очевидно, знаете, что три года назад Майрикс считался необитаемой планетой. По правде сказать, я в то время о ней даже и не знал. Но потом сарпедонская экспедиция открыла здесь Четвертый Чужеземный Город, и сюда потянулись люди – я имею в виду представителей всех шести рас. Так как планета никому не принадлежала, нам потребовался ряд компромиссов, и с этого момента возникла необходимость в органах местной власти. Для водных рас мы создали океан; для летунов – увеличили плотность атмосферы. Пустыни превратились в зеленые поля, а на бесплодных холмах появились сады и леса. Естественно, некоторые требования противоречили друг другу, и каждой расе приходилось в чем-то уступать. Здесь вам надо привыкать ко всему: к гравитации, к климату и даже запаху почвы. Но, несмотря на эти трудности, люди продолжают прибывать на Майрикс сплошным потоком, и с каждым днем их становится все больше и больше.
– Их притягивает город чужаков, – сказал Аарон.
– Конечно. Хотя наш Город – это только символ. Символ, который обозначает встречу рас или, на более высоком уровне, сообщество свободных мыслителей.
Аарон уже устал от подобных разговоров. У него сложилось мнение, что местные власти изо всех сил пытались оправдать свое существование. Они с таким упоением описывали Майрикс как центр великих событий и так настойчиво доказывали свою руководящую роль, что Аарон даже начал находить в их заявлениях признаки маниакальной одержимости.
Хотя в тот период он чувствовал себя просто отвратительно. Весь мир казался ему до странности зыбким и нереальным. Он надеялся, что этот недуг пройдет, но с каждым днем ему становилось все хуже и хуже. Аарон никак не мог понять, почему Совет доверил ему оценку таких сложных и запутанных событий. Они ускользали от его взора, как нити невидимой паутины. А может быть, Мэтью и его друзья испугались ответственности и поспешили переложить ее на чужие плечи?
Все было бы не так плохо, если бы он болел по-настоящему. Но его недомогание не имело отношения к физиологии. Оно смущало рассудок, тревожило душу, но не походило на то, что люди называли болезнью. Это было что-то иное – более сильное и тревожное И Аарон начинал бояться его.

Местные власти выделили для него комнату в отеле «Сола». Прежнего обитателя, скорее всего, просто выгнали из номера. Постель перестилали второпях, и матрац наполовину не доходил до спинки. Заглянув под кровать, Аарон нашел куклу – маленького арлекина в полфута высотой, с бандитской маской и в помятой испанской шляпе. Отдернув портьеру, он увидел еще одну куклу – толстую соломенную хрюшку в фартучке из коленкора. Аарон сел на низкий подоконник, потом поднялся и потянулся. Ему вдруг захотелось что-то сделать.
В тот же миг раздался стук в дверь, и в комнату вошла девочка лет десяти-одиннадцати, с круглым грязным личиком и надутыми губами.
– Я оставила здесь свою куклу. Может быть, вы ее видели, сэр?
– Тут их две. Которая из них твоя?
Девочка подошла к нему и внимательно осмотрела обе куклы. Забрав толстую хрюшку, она выбежала из комнаты.
А потом он заметил мух. Они ползали по стенам и потолку. Достав из сумки баллончик с нужным средством, Аарон привел ситуацию к галактическим стандартам. Тем не менее он считал, что администрация отеля проявила вопиющую халатность. Стандарты санитарии выполнялись даже на вновь открытых и малоисследованных планетах. Без подобных норм не могло быть и речи о безопасных полетах в Галактике; тем более о комфортном проживании в чужих мирах. И если администрация какого-то провинциального отеля не желала выполнять таких минимальных требований, то как могло мощное сообщество гуманоидов справиться с проблемой столь долгожданных сверхгалактических путешествий?
Аарон решил спуститься в ресторан. Он вышел на темную лестничную клетку и едва не упал, споткнувшись о шесть кукол. Несмотря на разные формы и размеры, они все походили друг на друга своим неприметным и каким-то двусмысленным видом.
С той поры он не мог и шагу ступить, чтобы не наткнуться на какую-нибудь куклу. Они возникали с бесконечной последовательностью форм, имен и чисел; они исчислялись тысячами, и среди них попадались как классические типажи, такие как Дональд Дак и Микки Маус, так и совершенно незнакомые монстры из цефалонского игрушечного пантеона. Аарон не понимал, откуда они появлялись. Он не понимал их смысла и предназначения. И, конечно же, он не раз задавал себе вопрос: а не играет ли кто-то с ним в куклы?

– Почему вы больше не говорите со мной о древней цивилизации? – спросил Аарон.
– Не имею повода, приятель, – ответил Октано.
– Тогда расскажите о себе. Кто вы?
– Просто другое существо.
– То есть другого вида?
Откинув голову назад, Октано засмеялся. И вот тогда Аарон нашел одну из тех огромных кукольных фабрик, где маленькие люди, похожие на гномов, производили свой бесконечный ассортимент. Их куклы угрожали завалить собой некогда гармоничную реальность. И эти куклы были оскорблением для здравомыслия людей – а вернее, их неприспособленной модификацией. Они собирались вокруг Аарона и наблюдали за ним. Как капризные боги, они скорее притворялись разумными, чем действительно обладали разумом. Вот почему своим интеллектом они напоминали человеку огромных крылатых динозавров за день до появления настоящих птиц.
– Вы, землемы, думаете, что эволюция не может обойтись без интеллекта, – говорил ему самиец. – Но уверяю вас, природа не скупится на эксперименты. И последнее слово в этом споре еще не сказано. Нам кажется, что процесс развития остановился на нас самих. Но подобное предположение нелепо. Вселенная беспристрастна. Возможно, она вообще не такая, как мы ее воспринимаем. Вспомните, сколько раз события не оправдывали ваших ожиданий. Разве не логично предположить, что подобное может произойти и в большем масштабе? Вряд ли наша реальность избежала этой двойственности.
– Но что может управлять Вселенной, кроме разума?
– Вы, очевидно, думаете, что вещи существуют только для того, чтобы их кто-то мог понять. Но так ли это на самом деле? Какая разница событиям, поймет их кто-нибудь или нет?
А куклы продолжали появляться, подавляя своим видом людей.
Эти силы не имели выбора. Неважно, что все летело к чертям. Важно было удерживать кукол в уме, слегка пожимая им ручки. Так вот, значит, как чувствует себя человек, осажденный странными и неуютными мыслями. И вот почему в порыве страха слабые люди лелеяли надежду вернуться в свои родные миры. Но это была плохая идея. Лучше шагнуть под лазер, чем улететь отсюда. Потому что в будущем черное пространство между звездами наполнится ужасом – таким же огромным, пустым и холодным. Аарон вдруг вспомнил, что его ждут дела. Ему захотелось встать, собрать свои вещи и добраться до сути вопроса. А потом попробовать его решить.
Иногда он знал, в чем заключался этот вопрос, но в остальное время его мучили сомнения. Аарон по-прежнему жил в «Сола», поскольку этот отель привлекал его любопытным убранством. Словно пьяный моряк, вернувшийся из дальних странствий, он каждый день находил здесь что-то новое, немного странное, но до боли знакомое. А за окнами начинался сезон муссонных дождей, и холмы вокруг города чужаков сияли, как нить накала. Он смотрел на тощие можжевеловые деревья, посаженные в строгом порядке вдоль длинных и белых дорог. И из каких-то иерархических измерений эти белые дороги напоминали ему кости, выброшенные в жару. Хотя, может быть, он просто перепил арака. Аарон уже не помнил, когда он начал пить эту гадость. Наверное, сразу после своего приезда на контрольный пункт, который располагался у границы Чужеземного Города. По правде говоря, он вначале даже не мог понять, алкоголь это или наркотик. Приятный способ убить время и самого себя, как сказал его внутренний голос. Однако Аарон сомневался, что голос принадлежал ему. Хотя кому он еще мог принадлежать?
Он с трудом вспоминал о том деле, которое привело его на Майрикс. Наверное, сказывалась болезнь. Но что бы он делал, если бы не болел? Аарон знал, что этот недуг предохранял его от принятия решений. Болезнь защищала его от тайного смысла бесед, которые он вел с Сарой. А она все чаще приходила к нему, хотя Аарон понимал, что это невозможно. Сары тут не было; она осталась на ферме размером с Италию, выращивая бобовые усики и своего ребенка. Как же его зовут? Ребенок Сары. Интересно, кого она ждет – его или Лоренса?

А Сара вновь начинала разговор. Он знал, что на самом деле ее здесь нет, но от этого ему не становилось легче. Она казалась такой реальной и доступной. Высокая, степенная и сероглазая. Он любовался ее губами, полными неги и запаха моря. Из-под заколки выбивалась прядка черных волос. И Аарон тревожился о своем рассудке. Но тревога утихала; болезнь защищала его от сильных чувств и эмоций.
– Ты понял свою проблему? – спрашивала его Сара.
– Нет. Я вообще ничего не понимаю, – отвечал Аарон. – Скажи, что происходит? Что все это значит?
– Бедный Аарон. Так что же для тебя важнее – событие или его смысл?
– Ты хочешь сказать, что суть и предназначение – разные вещи?
– Я хотела сказать, что он хочет увидеться с тобой.
– Кто? Лоренс?
– Нет, – ответил знакомый голос. – Боюсь, что не Лоренс.
В комнату въехала маленькая трубчатая машина самийца. С некоторых пор Октано перестал казаться Аарону куском залежавшегося бекона. Без всяких диснеевских дорисовок он превратился в личность – в того, кого можно узнать.
– Мои приветствия, – сказал самиец. – Как вам такое шутливое начало беседы? Не удивляйтесь. Я сейчас изучаю беспечность. И она мне неплохо удается, верно? Но у меня к вам просьба – не могли бы вы дать мне знать, если ваше здоровье улучшится.
– Хорошо, я вам скажу, – ответил Аарон.
– Меня тоже одолевает небольшое недомогание, – сказал самиец.
– Что вы говорите?
– Да. Оно какое-то время искажало мою визуальную перспективу.
– А как теперь?
– Я готов отправиться в город чужаков, если, конечно, вы составите мне компанию. Нам выписали все необходимые документы, и теперь наш отъезд зависит только от вашего слова.
– Давайте поедем утром, – сказал Аарон. Но все оказалось не так-то просто.

С наступлением утра Аарон направился к Воротам Стромского, через которые проходила ближайшая дорога в город чужаков. Рядом с высокими деревянными створками, укрепленными полосками кованого железа, стояла небольшая группа землемов и особей других видов. Он хотел спросить, почему это сооружение назвали Воротами Стромского, но люди, к которым он обращался, были заняты своими делами и не желали говорить с ним о предстоявшем путешествии.
– С вами будет все хорошо, – отвечали они на его вопросы. – Можете не сомневаться.
И они отворачивались с таким виноватым видом, что Аарон поневоле начинал задумываться о безопасности этого мероприятия. Он пытался выяснить, что же все-таки было не так, но его вопросы оставались без ответов. Они притворялись, что не понимают его.
– Ничего плохого. Все будет хорошо.
– А где самиец? – спрашивал он.
И они вновь смущенно отворачивались.
– Какой самиец? О ком вы говорите?
Все удивленно разводили руками, пока один юноша, похожий на мальчишку, не догадался сказать:
– Ваш приятель встретится с вами позже.
Его ответ еще больше встревожил Аарона, но времени на расспросы не осталось. Кто-то открыл ворота, руки добровольных помощников подтолкнули Аарона к отверстию, и он сам не заметил того, как сделал несколько шагов.
Шагов действительно было несколько, но они увели его в сторону от правильного пути. Пройдя ворота, Аарон оказался на окраине Чужеземного Города. Перед ним возвышалась каменная арка, которая напоминала вход в старинную крепость. Сквозь сводчатый проем виднелось несколько мостовых. У него сложилось впечатление, что строители использовали брусчатку из эстетических соображений, потому что всем известно, какое приятное чувство создают мощеные улицы, сияя после дождя, и каким прекрасным бывает цоканье копыт, когда по мостовым проносятся лошади. Это место казалось тихим и уютным. И Аарон вдруг понял, что город чужаков не был ему чужим.
– Кто вы? – спросил он.
– Я Миранда, – ответила стройная загорелая девушка. «Светлая копна волос и маленький рот, созданный для поцелуев. Странно, но именно так люди и думают друг о друге», – размышлял Аарон, пытаясь оправдать свое сексуальное влечение.
– А это город чужаков? – спросил он.
– Да. Хотя нет, не совсем.
– Тогда где же мы находимся?
– Они называют это оборотной зоной. Здесь не так, как на остальной части планеты, но и не совсем так, как в Чужеземном Городе. Тут вы можете немного отдохнуть и акклиматизироваться.
– Но я тороплюсь! – воскликнул Аарон. – У меня серьезное задание от Межпланетного Совета. Я должен осмотреть Город и сделать кое-какие выводы.
– О-о! Тогда мне все ясно, – ответила Миранда. – Что вы хотите на обед?
– Я не голоден, – сказал Аарон.
Хотя на самом деле он не отказался бы от хорошего завтрака, и, наверное, Миранда поняла это по его виду. Она ввела Аарона в один из домов, окна которых выходили на тенистую улочку. Пройдя несколько комнат, он оказался в столовой, расположенной в задней части здания. На небольшом столе, покрытом белой скатертью, лежали салфетки и столовое серебро. Чуть дальше находилась кухня. Через открытую дверь Аарон увидел деревянные полки, заставленные горшками и кастрюлями.
– Может быть, вы скажете мне, что все это значит? – спросил он у девушки.
– Сначала вы должны покушать, – ответила Миранда. – У нас еще будет время для объяснений.
Он давно не ел такой хорошей пищи. Консервированную ветчину дополняли свежие яйца, ароматное масло и хлеб домашней выпечки. Перед кувшином молока стояли керамические кружки, в которых дымилась жидкость, похожая на кофе. Миранда не стала садиться за стол, но все время находилась рядом. Она подкладывала ему кусок за куском или убегала на кухню, чтобы через миг вернуться с тушеными фруктами, вареньем или пирожными.
Утолив голод, он решил приступить к расспросам. Но Миранда, выглянув в окно, заметила на улице какого-то мужчину. Она повернулась к Аарону и с игривой улыбкой подозвала его к себе.
– Вот, посмотрите, – шепнула ему девушка. – Это Мика. Мой дядя. Он принес нам новости о дарфиде.
– А что это такое? – спросил Аарон.
– Ах, я забыла. Вы не знаете старого языка. Дарфид означает встречу всех владык диеты.
– Что-то мне вообще ничего не понятно.
– Немного терпения, и вы все узнаете, – сказала Миранда. – Но сначала я познакомлю вас с дядей.
Мика выглядел очень старым и немощным человеком. Очевидно, он полностью использовал свои жизненные циклы, и теперь у него в запасе осталось лишь несколько лет. Когда-то давно Аарон встречал на Сесте такого же старого землема. И он помнил, с каким благоговением относились люди к этому старику.
Встреча с Мирандой и ее дядей казалась абсолютно невозможной. Тем не менее Аарон принял ее как должное. Собрав остатки былой рассудительности, он еще раз попытался оценить ситуацию. Допустим, ему действительно удалось проникнуть в Чужеземный Город, хотя, по правде говоря, он в этом сильно сомневался. Но, допустим, он все же добрался до конечной цели своего пути. Тогда где же здесь руины древнего города? Где те люди, которые их изучали? Аарон хотел спросить об этом Миранду и Мику, но их не оказалось рядом. Они всегда куда-то исчезали, когда у него появлялись конкретные вопросы. Миранда часто уходила в поля, которые простирались за городскими стенами – скорее всего, на огород, потому что она всегда возвращалась оттуда с корзинкой овощей. Но вот куда уходил Мика? Аарон подозревал, что старик просиживал дни в каком-нибудь городском баре, где он пил пиво в компании закадычных друзей. Однако почему он тогда не приводил этих друзей в дом и не знакомил их с Аароном?
А как сладки были ночи, проведенные с Мирандой! Прекрасные ночи! Иногда Мика тоже оставался в доме, но к вечеру он всегда уходил в беседку – на свой любимый потрепанный диван. Погода стояла теплая, и сон на свежем воздухе шел старику только на пользу. Тем не менее такое положение дел смущало Аарона, и он всегда немного терялся, оставаясь наедине с Мирандой. Она часто пела ему старинные и печальные песни, а иногда читала стихи на языке, которого он не знал. Время от времени они ходили в лес и собирали грибы и орехи. В лесу жили белки, и на каждой опушке росли большие ярко-желтые тыквы. Он находил это странным, хотя и не знал почему. Когда же Аарон пытался задуматься над этим, у него начинала болеть голова, и он догадывался, что сходит с ума. Но такие мысли были очень неприятными, и поэтому Аарон переключался на что-нибудь другое. Как и каждый, кто сходит с ума, он понимал, что об этом лучше ничего не знать.
– Миранда, – спросил он однажды, – когда мне можно будет увидеть своего сына?
Она с удивлением посмотрела на него:
– О ком ты говоришь?
– О своем сыне Лоренсе. Он живет в Чужеземном Городе. Мне хотелось бы с ним встретиться.
– Ты, наверное, что-то путаешь, Аарон. Ты еще слишком молод, чтобы иметь сына.
Они взглянули друг другу в глаза, и Аарон понял, что, если он сейчас согласится с ней, ее слова станут правдой. Такого соблазна он еще не переживал никогда. Подумать только! Ему могли вернуть все прожитые циклы! Но за это требовалась плата, которую он не мог себе позволить.
– У меня есть сын, Миранда. И он намного старше тебя.
Она метнула на него колючий взгляд:
– Я не ожидала, что ты так много знаешь!
– Когда же мне с ним можно будет увидеться?
– Аарон, я предупреждаю тебя. Ты можешь все разрушить.
– Не вижу, каким образом. Я просто спрашиваю о своем сыне.
– То, что здесь происходит, не имеет к реальности никакого отношения, – сказала Миранда. – Неужели наша любовь так мало для тебя значит, что ты отбросил ее ради каких-то глупых вопросов? Где дядя Мика? Он объяснит тебе это лучше, чем я.
– Да, где дядя Мика? – спросил ее Аарон.
– О, я здесь! Я здесь, – отозвался старик, внезапно появляясь в углу комнаты и торопливо застегивая ширинку. – Нет мне, горемыке, покоя. В кои-то веки собрался по нужде, так и там достали.
– Что вы со мною делаете? – спросил его Аарон. – Кто вы, люди?
– Он видит нас насквозь, – шепнул Мика Миранде.
И тогда, взглянув на них более пристально, Аарон увидел удивительную вещь. Возможно, виной тому был танцующий свет свечей, который ласкал их фигуры, как пылкий любовник. А возможно, это происходило из-за того, что они выглядели потрясающе красивыми и совершенными – до какой-то нечеловеческой степени. Отсутствие изъянов лишало их реальности, и, наверное, поэтому они мерцали и дрожали в свете свечей, как зыбкий мираж. Мираж Миранды в длинной крестьянской юбке и мираж старика в голубом кителе пилота. В камине коттеджа пылал огонь, и его отблески танцевали по их фигурам, как по двум изваяниям из слюды.
Стоило ему заметить их странный облик, как его ошеломила мысль о нереальности всего происходящего. Он вновь подумал о своей болезни, и ему захотелось уйти.
Ему захотелось покинуть этот коттедж, который выглядел более домашним, чем сам дом, стоявший за ним.

Однако самое ужасное заключалось в том, что он не испугался. Его даже не удивило, что Миранда и Мика имели в себе какие-то потусторонние качества. Эта вялая отрешенность встревожила его больше, чем феерическая полупрозрачность Миранды. И тут было несколько возможных объяснений: он сходил с ума; переживал визуальные галлюцинации; или, что хуже всего, находился в полном рассудке. Последнее предполагало, что его хозяева действительно являлись теми, за кого себя выдавали. Внезапно у него перехватило дыхание. Неужели он встретил существ, которые построили этот город? Неужели таким образом они вводили его в свое пространство, чтобы предстать перед ним и наладить контакт?
Аарон начал искать пути отхода. Он пока не нуждался в них, но опыт подсказывал ему, что такое время скоро придет. От коттеджа исходило что-то ужасное, и он все чаще находил в лицах Миранды и Мики какие-то тревожные и до сих пор не замеченные черты. Аарон мог следить за ними часами, посматривая искоса или разглядывая в упор. Иногда он замечал, как контуры их фигур начинали расплываться и дрожать, хотя это могло ему только казаться.
А потом Аарон повел свою игру, избрав простую, но проверенную тактику. Прежде всего он включил в распорядок дня утренние прогулки. С каждым днем они становились все длиннее и продолжительнее, и Аарон совершал их в любую погоду. Он знал, что его план продиктован безумием. Он понимал, что увяз в фантазиях ума. Но он не собирался сдаваться отчаянию и по-прежнему лелеял надежду уйти.
Аарон продолжал растягивать свои прогулки, и никто не делал по этому поводу никаких замечаний. И вот однажды утром, когда тропа привела его к небольшому мосту через ручей, он перешел на другой берег и, оглянувшись, заметил, что ландшафт позади него немного изменился. Аарон понял, что пора уходить, и смело зашагал навстречу неизвестному.

Впереди раскинулось огромное поле. Аарон не знал, где именно находился Чужеземный Город, но ему казалось, что он выбрал верное направление. Через некоторое время равнина уступила место лесистым холмам. Тонкие стволы молодых деревьев тянулись до самого горизонта. Над головой раздавалось карканье ворон, которые следили за ним с ветвей, как стражи злого колдовского царства. А день, казалось, тянулся вечно, и низкое солнце белело на блеклом небе. Черные ветви мешали смотреть вперед и путали его мысли. Аарон устал. Но он знал, что останавливаться нельзя – во всяком случае, не здесь и не сейчас. Его ноги утопали в вязкой грязи, из которой росли деревья, и время от времени под подошвами чувствовалось что-то комковатое и отвратительное. Не желая даже догадываться о том, что это такое, Аарон торопливо шагал дальше. Он ощущал вокруг себя присутствие древнего зла, и даже солнце боялось спускаться к земле в таком зловещем месте. Он понятия не имел о своем местоположении, но это его почти не волновало. Каждый путь имел свой конец, и Аарон хотел до него дойти – особенно если он ошибался в выборе направления. А чтобы куда-то дойти, надо шагать, пока все не кончится – вернее, пока не придешь, куда шел.
Увидев город чужаков, Аарон не поверил своим глазам. В своем уме он представлял его чем-то похожим на раскопки других знаменитых мест – например, таких, как Ур Халдейский, Вавилон, Кносс, Фивы или Карнак. В принципе, Аарон ожидал увидеть те же самые развалины, пусть даже более древние и экзотичные. Но руины на Майриксе отличались от всего, что он видел раньше. И это не казалось ему странным.
Странным было то, что Чужеземный Город выглядел удивительно знакомым и родным.
Он привык к нему только после того, как построил себе хижину – небольшой и ветхий шалаш на краю болота. Поглядывая из-под руки через топь, Аарон рассматривал шпили и башни Города. Иногда он даже видел людей, которые ходили по широким улицам. Но все это происходило на другом берегу трясины, и пути туда, по всей вероятности, не было. Болото пугало его своим вероломством; длинный шест, опущенный в него, бесследно засасывало в тину за несколько секунд. И сам того не желая, Аарон представлял себе жертв этой жуткой трясины. Перед его взором возникали скелеты с цепкими пальцами, и раздутые трупы, из глазниц которых сочилась зеленая слизь, манили его к себе, растягивая в усмешке синевато-багровые губы. Он отгонял эти видения прочь, но старался держаться от топи подальше. Время от времени Аарон собирался с силами и отправлялся в путь, обходя болото то слева, то справа. Примерно к полудню он неизменно поворачивал назад, считая себя не готовым для встречи с Городом. Все эти преграды на его пути встречались неспроста. Он должен был ждать, когда в нем что-то прояснится. И каждый раз, возвращаясь назад, ему было стыдно за свое нетерпение. Аарон чувствовал, что в нем происходили какие-то изменения, но он даже не надеялся их понять – во всяком случае, до тех пор, пока процесс трансформации не закончится.
Вокруг его помраченного рассудка появилась зыбкая стена неуверенности. И было забавно пожить какое-то время в преддверии ада. Преддверие ада оказалось хорошим местом.

А потом проблема болота поглотила все остатки его разума. Чужеземный Город манил своей близостью, но Аарон не знал, как перебраться через топь. Он просто ничего не мог придумать. Все его мысли сплелись вокруг этого вопроса, и он настолько ушел в себя, что, случись поблизости важное событие, оно бы так и осталось незамеченным. Аарон даже не мог сказать, когда он впервые услышал шум. Он был слишком занят своими размышлениями, чтобы заботиться о каких-то звуках, которые наполняли его хижину. При таких обстоятельствах проще было назвать эти звуки «странными», а затем забыть о них и вернуться к мыслям о болоте.
Но некоторые звуки по-прежнему притягивали его внимание. Например, сухой скрежет на стенах и стремительный топот каких-то маленьких кожистых существ, которые ползали по потолку. А потом он вдруг обнаружил, что реагирует на звуки даже тогда, когда они замолкали. Что-то подталкивало его к действительно большой проблеме. Что-то заставляло его отслеживать странные звуки, хотя он не находил в этом никакого смысла. Но стоило ли волноваться о смысле звуков, если он хотел отсюда уйти? Конечно, нет. И он снова думал о том, как перебраться через болото.
Время скользило над маленькой хижиной, и воды болота отражали в себе небесную высь. Иногда вечерами сквозь облака проглядывал закат, и тогда небо становилось невротически оранжевым или сомнительно пурпурным. Свет здесь не подходил под обычные человеческие мерки. Он имел какой-то эмоциональный оттенок и даже казался немного вычурным. Но Аарон привык к нему и с годами мог бы стать настоящим ценителем этой цветовой палитры.

– Мистер Аарон? Вы проснулись?
Он сел. Кто-то звал его шепотом из темноты, выманивая в ночь из маленькой хижины на окраине Чужеземного Города.
– Кто здесь? – спросил он.
– Вы меня не знаете, но я ваш друг, – ответил голос. Такой низкий бас мог принадлежать только очень рослому и мощному мужчине. Или, возможно, какому-то неизвестному разумному существу. Но Аарон не мог понять, зачем его разбудили.
– Что вам от меня надо?
– Мы хотим вам кое-что показать.
– Что именно?
– Если вы пойдете со мной, то сами все увидите.
– Я никуда не пойду, пока вы не объясните причину своего визита, – сурово произнес Аарон.
– Вы прилетели сюда, чтобы исследовать самийцев, – сказал голос. – Верно?
– Да. Но я не понимаю…
– Я могу показать такие вещи, которые без всяких слов расскажут вам о тайне самийцев. Не упускайте эту возможность. Идите за мной.
Предложение казалось заманчивым. Голос открывал новые пути, и Аарон не видел причин отказываться от них. Хотя его смущала та настойчивость, которую он заметил в тоне незнакомца. С другой стороны, ему до тошноты надоело болото. И он уже не мог без содрогания смотреть на эту чахлую однообразную природу.
Аарон встал и осторожно вышел в темноту. Казалось, что во Вселенной выключили свет. В его ладонь прокралась маленькая лапа, напоминающая руку ребенка. Почувствовав слишком уж много пальцев, Аарон воспринял это без всяких предубеждений, хотя, по правде говоря, многопалость спутника произвела на него неприятное впечатление. Он поддался мягкому рывку и подошел к стене хижины, которая вдруг растворилась и превратилась в длинный коридор – такой же темный, как ночь у болота. Они зашагали по гулкому туннелю, и через некоторое время Аарон увидел точку света. По мере того как они приближались к ней, она увеличивалась в размерах и все больше напоминала дверной проем. Этот ослепительно-яркий прямоугольник света пробуждал приятные мысли. Аарон подумал о городе чужаков. Он взглянул на спутника и увидел маленькую квадратную фигуру, которая во многом походила на самийца. Она была несколько меньше, но зато с руками и ногами. Каждая нога кончалась ступней с семью пальцами, а каждая лапа имела какое-то подобие шестипалой ладони.
– Кто вы? – спросил Аарон. – И куда вы меня ведете?
– Это будет официальное расследование, – сказал маленький параллелепипед. – Впрочем, вы знаете, о чем я говорю. Вы же инспектор.
– Я? – удивленно спросил Аарон.
– Конечно. Совет велел вам присматривать за самийцем. Ваши коллеги чувствуют, что эта раса представляет угрозу для гуманоидов Галактики. Разве не так?
– Так, – ответил Аарон. – Но откуда вам это известно?
– Наши – шпионы везде, – шепнул параллелепипед. – Следуйте за мной, и я выложу перед вами все доказательства.
– Доказательства? Какие доказательства?
– Доказательства об истинных намерениях самийцев.
Внезапно Аарон увидел сотни маленьких параллелепипедов. Он понял, что они каким-то образом связаны с расой самийцев.
Выступив в роли их делегата, П. Самюэльсон рассказал, что много веков назад они и самийцы принадлежали к одному и тому же виду. Но затем появились первые различия. После объявления определенных религиозных праздников мирное существование закончилось, и большие пипеды провозгласили маленьких сородичей гражданами второго сорта. Позже их вообще переименовали в подкласс. Поначалу маленькие пипеды думали, что это просто недоразумение, но более разумные особи вскоре разъяснили им истинное положение дел. «Разве вы не понимаете, что они задумали? Большевики хотят, чтобы мы делали за них всю грязную работу. Вот почему они отказались от использования рук и ног!»
А большие пипеды старательно выращивали новое поколение, которое было лишено любой способности к мануальным действиям. Они лукаво уклонялись от ответов, когда их спрашивали о смысле такого странного проекта. Но страшная находка на товарных складах небольшого космодрома раскрыла глубину их подлого заговора. Как оказалось, эти склады были доверху набиты одурманенными маленькими пипедами, сложенными друг на друга, словно горки блинов. Их ожидала отправка в предместья для подневольной службы. Придя в себя, они рассказали, что им обещали поездку в прекрасную страну, где все живые твари пребывали в мире и согласии. Судя по их словам, в этой преступной операции участвовал крупный мужчина размером с тарелку бекона, и главной его приметой являлось хитрое выражение лица. Однако все понимали, что большие пипеды не имели на лицах никаких выражений. Поэтому дело прекратили и сдали в архив.
Тем не менее тенденция определилась. Большие пипеды, следуя новой доктрине психической однородности, продолжали искоренять любое использование внутренних и внешних членов. В их среде начинала входить в почет доктрина духовной неподвижности.
В ту пору великого энтузиазма этот намеренный отказ от любого вида подвижности рассматривался самийцами как последний шаг к обретению истинной духовности. Но духовность к ним так и не пришла, а все их прежние заботы и дела легли на плечи маленьких пипедов, существование которых все больше и больше скрывалось от внешнего мира.
Возмущаясь произволом, маленькие пипеды пытались доказать, что они тоже обладают всеми атрибутами самийцев. Однако их никто не слушал. Назвав бывших сородичей «частями своих тел», самийцы отказали им в праве считаться разумными существами. Согласно своду законов, каждый самиец при встрече с беглым маленьким пипедом мог объявить последнего своей собственностью с последующим использованием в качестве рабочего органа или автономной части тела.
Тем не менее самийцы знали, как относились к рабству другие цивилизованные расы. Во избежание конфликтов они решили предотвратить любую утечку информации о маленьких пипедах.
– Обычно они не позволяли нам улетать с родных планет, – рассказывал Самюэльсон. – Но когда возникла необходимость в экспедиции на Майрикс, самийцам пришлось сделать исключение. Им потребовались наши руки и наше мастерство. Чтобы составить другим достойную конкуренцию, они пошли на риск и привезли нас сюда.
Наследственный сдвиг к неподвижности лишил самийцев многих удовольствий, и они не могли, например, поковырять где-нибудь пальцем или почесать то, что чесалось. Вот поэтому они и взяли сюда маленьких пипедов, которые, помимо названных вещей, могли выполнять любую работу. В отличие от других видов, эти крохотные трудяги имели на каждой руке по два больших пальца. Природа щедра к униженным и оскорбленным.
Аарон от души сочувствовал маленьким продолговатым существам, но он знал, что помочь им вряд ли удастся. Самийская доктрина о первых среди равных являлась правилом для каждой из шести космических рас. А что, если маленькие пипеды действительно были только органами тел, пусть даже разумными и автономными? Он вспомнил об ужасных историях, которые ходили среди гуманоидов на заре их развития. Живые головы, руки мертвецов и даже желудок старого доктора.
Он сделал ошибку, высказав вслух свои сомнения. Атмосфера тут же накалилась и стала неприятной. Маленькие параллелепипеды двинулись к нему, угрожающе пощелкивая длинными пальцами. Они напоминали Аарону пигмеев из сюрреалистического фильма, поставленного по мотивам «Копей царя Соломона». Маленькие размеры, которые делали их беспомощными перед самийцами, представляли для Аарона реальную угрозу. Пятясь назад, он зажимал рот и дышал носом, боясь, что один из пипедов застрянет у него в дыхательном горле. К счастью, в этот момент в бункер ворвался отряд спасателей, посланных его другом-самийцем.

– Это грубый шантаж, – сказал Октано.
После инцидента прошло уже несколько часов, и оба приятеля расположились в небольшой уютной комнате. Самиец слушал, как землем рассказывал свою историю.
Аарон принадлежал к Третьему Исходу. Первый совершили евреи, бежавшие из Египта; второй – земляне, покинувшие Землю; третий – землемы, улетевшие с земных миров. Поэтому Аарон причислял себя к Третьему Исходу. Его родители прожили все свои жизни на Артемиде-5, и за это время там ничего не изменилось. На уклад их жизни не повлияло даже появление других космических рас. Вот почему Аарон еще в детстве поклялся убраться подальше от религиозных проповедей отца и летаргической скуки захолустной Артемиды.
На раннем этапе космической экспансии все зависело от установки опорных пунктов для гиперпрыжков. Планеты открывались медленно, но их заселение велось очень интенсивно и основательно. Добравшись до ядра Галактики, землемы начали открывать новые миры с такой быстротой, что их уже не успевали осваивать. Спрос на колонистов превысил возможности расы. Иногда, чтобы легализовать права на какую-нибудь ветвь Галактики, целые миры заселялись только одной или двумя семьями. И эти семьи потом с надеждой ожидали появления новых колонистов.
Хотя на самом деле отец Аарона торговал мануфактурой на Китанджаре – небольшой черно-зеленой планете, которая находилась почти у самого центра Галактики. Будучи резким и вспыльчивым человеком, он придерживался строгих консервативных взглядов и никогда по-настоящему не верил в существование других космических рас. Вернее, он считал их исчадиями ада, созданными дьяволом для восхваления животного начала. Мать Аарона плавала по каналам. Судя по некоторым статьям, она неплохо рисовала акварелью и считалась превосходным критиком среди ценителей живописи. Устав от бесконечных ссор и необоснованных обвинений, она оставила отца Аарона и улетела вместе с сыном на Сиринджин-2. Аарон жил с ней до четырнадцати лет, пока она не погибла в авиакатастрофе.
На следующий год, закончив образовательную систему, он улетел на Сесту. Жизнь фермера на одной из самых тихих и наименее заселенных планет помогла ему воспитать в себе определенную независимость в оценке событий, и эта черта должна была повлиять на окончательное решение проблемы, связанной с Четвертым Чужеземным Городом.

Что касается города чужаков, то он действительно был очень странным. Направляясь туда, Аарон мечтал о встрече с сыном. Но когда он наконец добрался до Города, свидание с Лоренсом потеряло для него всякий смысл. Каким-то странным образом, который оставался для него непостижимым, он искал это место всю жизнь, и все здесь казалось ему знакомым и милым. Несмотря на явный парадокс, Аарон находил это вполне естественным. Когда-то очень давно, по воле эволюционного процесса, ему, как и другим существам, пришлось оставить свой родной Чужеземный Город. Но люди никогда не забывали об этом тайном месте. Оно служило им для тысячи сравнений. Ибо то был сад Эдема, в котором начиналась их жизнь до столь печального изгнания оттуда. Странно, что такое легендарное и сказочное место могло оказаться настолько знакомым. Но и эта странность, видимо, имела свое объяснение. Во всяком случае, попав сюда, Аарон понял, что он вернулся домой.
Но как ему объяснить эту истину другим? Он не хотел поступать, как Лоренс. Тот даже не пытался говорить об откровениях Города – о том, что происходило с ним и другими. Но пришло время открыть людям глаза и дать объективную оценку. Пришло время Слову, а может быть, и делу.
Хотя что он мог рассказать об этом месте? Когда на душе покой, любое место прекрасно. Город чужаков переполняли мнения, аспекты и точки зрения, пересмотр которых являлся сокровенным делом. Здесь царило пространство, где встречались, казалось бы, несовместимые противоположности: быть дома и вне дома; жить в знакомом и незнакомом мире.
Город поражал своими чудесами, но тому, кто здесь жил, они казались вполне нормальными. Взять хотя бы еду и питье – они просто появлялись, когда наступало время их получать. И так происходило с остальными вещами. Все возникало легко и естественно. Эта естественность, пожалуй, и была самой величайшей странностью Чужеземного Города.
На третий день своего пребывания в Городе Аарон встретил Лоренса. Два первых дня он провел в поисках ночлега, спальных принадлежностей и других предметов первой необходимости. При полном отсутствии мебели каждый дополнительный матрац воспринимался здесь как дар судьбы. Размеры комнат позволяли предполагать, что чужаки придерживались таких же пропорций, как и землемы. Но их рост и шаги были немного больше, о чем свидетельствовала ширина плит на пологих спусках от верхних помещений к нижним. Город чужаков походил на огромный дом со множеством комнат и открытых площадок, где в древности, очевидно, размещались рынки. Судя по всему, его жители не относились к почитателям живописи, и, хотя на стенах иногда встречались фрагменты орнамента, их узоры были примитивно простыми и, по большей части, геометрическими. Чуть позже Аарон узнал, что на Майриксе не нашли ни одного изображения человеческой или животной формы; даже того легендарного символа, который встречался в трех других чужеземных городах. Речь шла о летающем змее – древнем символе Земли. Правда, у чужаков этот змей имел на хвосте любопытные изгибы и кольца. Кроме того, на его широких крыльях изображались длинные пальцевые перья, которые иногда встречались у хищных птиц. Впрочем, и в тех трех городах орнаменты тоже считались редким явлением. Что же касается руин, то предназначение этих циклопических сооружений до сих пор оставалось загадкой. Вряд ли они служили для убежища, жилья и каких-то других бытовых целей. Исследователи насчитали здесь более тысячи комнат, но они не нашли на дверях никаких намеков на запоры, задвижки и замки. Более того, они не обнаружили ничего похожего на кухни, склады или зернохранилища, на столовые, рестораны и кафе. И, возможно, представление Седьмой расы о предназначении городов вообще отличалось от точки зрения землемов.
– Что это? – спросил Аарон.
– Мы называем это центральным бульваром, – ответил Лоренс. – Он находится в самом центре Города.
– А зачем он нужен?
– Понятия не имею, – ответил сын.
– Объясни, почему ты не сообщил об этих находках Совету?
– Потому что в них нет ничего конкретного. В каждой вещи столько нюансов, что внешняя форма теряет смысл. Я буквально чувствую этих чужаков, но не могу сказать, откуда идет это чувство. Да и ты, наверное, испытываешь то же самое.
– От этого здесь никому не уйти, – ответил Аарон. – Но такие чувства вполне естественны. Нечто похожее испытывали те, кто вскрывал гробницы Древнего Египта на Земле или сокровищницы Салтая на Амертегоне.
Он не стеснялся своего восторга и благоговения в присутствии такой старины, где даже время принимало осязаемую форму.
– Я хочу познакомить тебя с Мойрой, – сказал Лоренс. – Она помогает мне в моих исследованиях.
Мойра оказалась коренастой темноволосой девушкой с веселой улыбкой и большими карими глазами. Ее лицо трудно было назвать красивым, но она из принципа не пользовалась косметикой. Голубые джинсы, длинный мужской свитер и сандалии придавали ей немного диковатый вид. Но верхом всего являлся рюкзак, который Мойра носила вместо сумки.
– Очень рада познакомиться с вами, – сказала она, пожимая Аарону руку. – Я много слышала о вас. Между прочим, вы у Лоренса пример для подражания.
Он этого не знал. Поблагодарив девушку, Аарон украдкой взглянул на сына. Лоренс что-то быстро писал в блокноте и, казалось, не прислушивался к их беседе.
Они все глубже и глубже входили в Город. Освещение убывало; формы становились более угловатыми и стилизованными. Коридоры сменялись залами, разветвлялись в короткие тупики и без видимых причин поворачивали в стороны. Аарон почти физически ощущал, как вокруг них сгущалась аура древности. Световые эффекты на стенах и потолках поражали воображение. Чувство таинства усиливалось с каждым шагом, но они пока не встречали ничего такого, что могло бы показаться сверхъестественным.
– Вскоре ты увидишь действительно потрясающую вещь, – сказал Лоренс.
Они прошли через пару открытых двойных дверей, спустились по тускло освещенным ступеням, и свернули за угол. Когда их маленький отряд оказался на середине прямого коридора, Лоренс поднял руку и замер на месте.
– Вот это я и хотел тебе показать, – сказал он.

Аарон хотел чуда, и он его получил. Еще одно мудрое откровение. В первые дни, осматривая развалины, Аарон видел в них только застывшие отголоски былого величия. Интересно, спору нет, но все это показывали и в фильмах о других городах чужаков. Он тогда еще не находил здесь качественного различия.
Однако Четвертый Чужеземный Город оказался чем-то совершенно иным. И Аарон однажды понял, что это не мертвые руины и не диорама древнего зодчества. Город, как живой организм, откликался на мысли и поступки людей. В каком-то смысле он походил на обучающую компьютерную программу. Вот что имел в виду Лоренс, показывая Аарону на дверь.
– Я могу поклясться, что ее здесь раньше не было.
Лоренс кивнул, но не сказал ни слова.
– Неужели она появилась только сейчас?
– Ты и сам это знаешь, отец.
Внезапно Аарон почувствовал желание вернуться к третьей двери слева. Всего лишь минуту назад она не поддалась на его толчок. Но теперь, когда он снова вернулся к ней, дверь открылась при одном лишь прикосновении.
– Ты изменил дверной шифр?
Лоренс покачал головой.
– Но кто-то же это сделал? Когда мы проходили мимо нее в первый раз, она была закрыта. А теперь я ее открыл.
– Никто к ней не прикасался, отец. Мы уже встречались с этим феноменом раньше. Двери открываются лишь тогда, когда Город считает, что ты готов пройти через них.
Чтобы доказать свои слова, Лоренс подошел к следующей двери и толкнул ее рукой. Та не поддалась. Он жестом подозвал отца, и Аарон открыл ее легким прикосновением пальцев.
– Город словно знает, что я уже пообедал, – объяснял Лоренс. – И поэтому он не видит причин открывать для меня эту дверь. А вот ты проголодался, и Город готов накормить тебя.
Аарон осторожно переступил порог, и массивная створка тут же закрылась. Он увидел, как круглая рукоятка трижды провернулась вокруг оси. Дверь снова открылась, и в проеме появился Лоренс.
– Как ты об этом узнал? – спросил Аарон.
– Методом проб и ошибок. Я обнаружил, что, несмотря на первый запрет, Город все же может пропустить меня дальше. Просто я должен настаивать на этом – вот и весь секрет. Он позволяет мне пройти, если я принял твердое и окончательное решение.
Аарон осмотрелся. Комната напоминала маленькую столовую. Вокруг мраморного стола стояли четыре деревянных стула. На белой скатерти виднелись салфетки, стеклянная и фарфоровая посуда, а также несколько больших блюд, из-под крышек которых исходил аппетитный запах. И что интересно, эта пища не выглядела чужой. Обычное тушеное мясо с морковью и жареной картошкой – не очень экзотическая, но хорошо приготовленная еда.
– А кто готовит эту пищу? – спросил Аарон.
– Она просто появляется.
– И она всегда одна и та же?
– О нет! Город ее разнообразит. Он вообще не повторяется. Иногда это восточные блюда, а иногда русские или латиноамериканские. Часто мы даже едим что-то вообще непонятное. Но мы доверяем Городу, и никто из нас еще ни разу не пострадал от пищи.
Однако здесь появлялись и не совсем приятные вещи. Например, куклы. Все те же куклы. Город оказался настоящим затейником. И куклы встречались в развалинах на каждом шагу. Ни одна из них не превышала восемнадцати дюймов в высоту, и они всегда были тщательно одеты. Обычно Аарону попадались тряпичные куклы, но он находил и прекрасные статуэтки из голубого фарфора с глазами, вырезанными из драгоценных камней. Куклы появлялись в Городе повсеместно: то партиями по нескольку штук, то десятками или даже сотнями. Тем не менее Аарон не видел принципа, который мог бы стоять за этим. Временами они вообще исчезали, а потом возникали, как грибы после дождя. Аарон пытался составлять графики, подсчитывал количество и вел ежедневные записи. Но он так и не докопался до истины.

– Сара, что ты здесь делаешь? Тебе же не хотелось участвовать в этом.
– Наверное, я передумала.
– Конечно, тут нет сомнений. Но почему ты передумала?
– А вот это уже мое дело.
– Ты уже виделась с Лоренсом?
– Еще нет. Хотя это уже не кажется мне таким важным, как раньше.
– Тем не менее это важно! – сказал Аарон. – Ты обязательно с ним должна поговорить. Я знаю, он будет рад вашей встрече.
– Почему ты все время стараешься быть таким отвратительно милым? Все изменилось, Аарон. Мы должны знать, куда пойдем отсюда дальше.

По какой-то причине Лоренс и Сара не встретились. Аарон не думал, что они избегали друг друга. Но так получилось, что встретиться им не удалось. Хотя, возможно, кто-то из них действительно не захотел этой встречи, и тогда понятно, почему она не состоялась. Однако это опечалило Аарона. И еще его тревожило, что Сара больше не проявляла к нему интереса. Почему же все так резко изменилось? Неужели что-то произошло?

– Как поживаете, дружище? – спросил самиец.
Аарон приподнялся и сел. Он все больше и больше времени проводил в постели, рассматривая мраморный потолок. Прежде ему казалось, что у него есть о чем подумать. Но теперь он в этом сомневался. Мысли с трудом пролезали в его голову и как-то очень быстро выскальзывали оттуда. Тем не менее в последние дни он чувствовал себя спокойно и вполне оптимистически. Что-то, конечно, было не так, и именно к этому его сейчас подводил самиец, однако Аарон считал себя абсолютно здоровым – особенно после того, как прекратились кошмары. Между тем Октано тревожился о друге. Аарон часто шептал что-то о маленьких пипедах, восставших против больших самийцев. И ему оставалось только удивляться, где его приятель набирался подобных идей.
– Со мной все нормально, – ответил Аарон.
Самиец уловил в его голосе настороженные нотки. Но он уже устал от всех этих странностей и недоразумений. В городе чужаков находилось несколько исследовательских групп от всех шести рас, и казалось, что все они занимались исследованием развалин. Однако их видимый труд не приносил никаких результатов. Более того, на проходном пункте в Город скопилась груда депеш и запросов. Некоторые из них исходили от комиссий Совета, которые бомбардировали Аарона и Лоренса вопросительными знаками. Самиец не раз пытался уговорить их написать ответ. «Поймите! Люди из Совета посчитают ваше молчание очень странным!» Но отец и сын не находили на это ни времени, ни желания.
– Я понимаю их тревогу, – говорил Аарон. – Но ничем не могу им помочь.
– Вы могли бы выйти на космосвязь и как-нибудь успокоить членов Совета, – настаивал самиец. – Это же вас не убьет, правда?
– Не знаю, – отвечал Аарон. – Я в этом не уверен.
Самиец начал подозревать, что с Аароном творится что-то неладное. Возможно, он решил, что неладное здесь творится с каждым и даже с ним. Фактически он и сам понемногу начал сомневаться в своем благоразумии.
Это же чувство тревоги прокатилось по всем ассоциациям и правительственным центрам. Гуманоиды задавали вопросы о Чужеземном Городе. И им никто ничего не мог ответить. Мэтью вышел на космосвязь и передал решение Совета. Они собирались прилететь сюда сами, поскольку Аарон не оправдал их надежд.
– И что вы обо всем этом думаете? – спросил самиец.
– Наверное, так даже лучше, – ответил Аарон. – Нам предстоят большие дела. Ведь в некотором смысле прежние обитатели Города до сих пор живы.
– Разве это возможно? – спросил самиец.
– Конечно, возможно. Неужели вы этого еще не поняли?
– Боюсь, что нет, – ответил Октано. – Хотя мы, самийцы, вдвое моложе землемов и менее чувствительны, чем все остальные космические расы.

Интересно, что гуманоиды других рас действительно слетались в город чужаков, как мотыльки на пламя. Их прилетало на Майрикс все больше и больше. Колония около развалин разрослась на несколько квадратных миль, и каждый вид обосновался в ней согласно своему жизненному укладу. Многим тут приходилось несладко: локрианам не хватало в атмосфере неона; у цефалонов возникали проблемы с водой; и вообще Майрикс больше подходил для существ, привыкших к небольшой гравитации и кислороду. Но остальные расы не сдавались и придумывали различные приспособления. Весь водный мир был отдан цефалонам. Летуны-кротониты устроили себе гнездовья с естественной для них средой обитания. Они строили герметичные купола и увеличивали там плотность атмосферы, снижая тем самым нагрузку на крылья. Но они мало что могли сделать с гравитацией. Несмотря на все эти трудности, гуманоиды привыкали к планете и осваивались с ее непростым характером. Как бы там ни было, она являлась почти универсальной для всех видов, и только самийцы пока оставались в стороне.
Такое положение дел тревожило Октано. На всякий случай он решил проинформировать свой народ, что Майрикс несет в себе какую-то опасность.
– Алло? Гвинфар?
Нейтронная связь была почти мгновенной, и только любитель каламбуров мог бы утверждать, что она не прямая. Через секунду Октано услышал голос, который мог принадлежать только вождю их клана.
– Что-то случилось? – спросил Гвинфар.
– Этот мир тревожит меня, – сказал Октано. – Но ни одна из других рас, очевидно, не находит его подозрительным. Если некоторые землемы поначалу интересовались мной, то теперь им нет до меня никакого дела.
– По каким причинам?
– Я подозреваю, что они разрабатывают некий вид иллюзорной системы. Или, может быть, на них так действует Майрикс.
– Что еще за иллюзорная система?
– Здесь много аспектов, но я попробую объяснить. Например, им кажется, что мы, самийцы, скрываем какой-то очень глубокий секрет.
– Ага! Если бы он только у нас был!
– Вот и я так думаю. Но они не понимают, что мы действительно так просты, как выглядим.
– Возможно, это соответствует тому, что они называют «параноидальным мышлением»?
– Мне очень жаль, но, кажется, так оно и есть, – ответил Октано.

Тем временем в системе Миниэры шла напряженная работа всех правительственных структур. Входя в зал заседаний Совета, Мэтью даже не пытался скрыть своей тревоги. Она не покидала его с тех самых пор, как самиец послал ему по космосвязи просьбу о содействии.
– Вероятно, его сообщение исказили при дешифровке, – сказал де Флер. – С какой стати самийцу просить встречи с нами?
– Нет, канал дешифровки заслуживает полного доверия, – ответил Мэтью. – Он имеет наши опознавательные знаки.
– Самиец настаивает на секретности, – продолжал де Флер. – Это мне не нравится. Мы как бы становимся его соучастниками, понимаете?
– Тем не менее нам надо узнать, что у него на уме. Вы не хуже меня понимаете, что на Майриксе назревают серьезные события. Если Октано может дать какую-то информацию, мы должны воспользоваться его услугами.
Встреча состоялась на Хестре – луне второй гуманоидной планеты. Поскольку атмосферы здесь не было, в одном из кратеров на солнечной стороне луны соорудили купол. Неподалеку от него находился автоматический парк аттракционов. Такие станции для развлечений обычно устанавливались рядом с малонаселенными планетами, которые не могли обеспечивать содержание живого персонала. Впрочем, для тех немногих людей, которые иногда прилетали отдохнуть на Хестру, этих механических увеселений вполне хватало.
У самого входа располагалась качающаяся площадка с нулевой гравитацией. Небольшой пульт позволял программировать ее замысловатые повороты и вращения. Рядом застыли неподвижные механизмы других аттракционов – воплощение той озабоченности, которую люди питали относительно своих проприоцептивных центров. Пищевой ларек казался отключенным. Но когда де Флер проходил мимо него, сенсорные датчики уловили приближение человека и запустили световую рекламу. Она засияла неоновыми лампами – старомодным символом процветающих цивилизаций. Тут же заиграла музыка, которая транслировалась прямо в их шлемы. А затем раздался механический голос рекламного автомата:
– Остановитесь, леди и джентльмены! Остановитесь и сделайте свой выбор! Приколите хвост межзвездному шатуну! Одержите верх в споре с печальным и старым саблезубым тигром! Пролетите сквозь «черную дыру» и солнечные протуберанцы! Только такие отчаянные храбрецы, как вы, могут осушить залпом смертельный напиток за нулевое время! Не упустите свой шанс и порадуйтесь чувству восторга, которое даст вам величайшее преступление века! Не надо нервничать, господа! Спокойно, милые юноши и девушки! Вам надо как следует повеселиться и порадоваться жизни! А это можно сделать только у нас!
– Что-то мне здесь не нравится, – сказал де Флер. – Неужели эти штуки всегда включаются так неожиданно?
– Боюсь, что да, – ответил Мэтью. – Я имею в виду современные образцы.
– Почему же они так популярны?
– Мода, как и общественное мнение, абсолютно непредсказуема. Это доказано историей. Во всяком случае, мне так говорили на курсе психологии. Университетские мужи утверждают, что вкус к плохому просто необходим для развития общества, так как он выражает наш подсознательный протест против всего хорошего и благопристойного. Одним словом, человечество нуждается в таких неряшливых местах. Кроме того, существует теория, будто ничто человеческое не является безобразным.

Парк игр и развлечений казался лежбищем огромных чудовищ, которые собрались в этот кратер со всех уголков луны. Аттракционы терлись друг о друга и выгибали дуги рельс, взлетавших к колючим пятнам созвездий. Два человека торопливо направились к выходу, пытаясь согласовать дальнейшие действия.
– Возможно, мы совершаем большую ошибку, – сказал де Флер. – Вам следовало настоять на официальной встрече.
– Нам позарез нужна эта информация, – ответил Мэтью. – И я готов полететь куда угодно, лишь бы узнать, что происходит на Майриксе.
– За исключением самого Майрикса, разумеется, – съязвил де Флер.
– Мы уже обсуждали этот вопрос.
Отрегулировав подачу воздуха, де Флер поправил маску и сказал:
– Посылать сейчас кого-то на Майрикс было бы просто безумием. Я думаю, вы согласны со мной, Мэтью?
– Под большим давлением.
– Тем не менее вы согласились со мной на заседании Совета. И мы вам руки не выкручивали. Да что там говорить! Это единственный разумный вариант, пока мы не узнаем, что происходит в Чужеземном Городе. Вспомните, скольких людей мы отправили туда за последнее время! И никому из них потом не удалось наладить с нами контакт! Аарон был только последним.
– Мы могли бы послать туда кого-нибудь еще, – упрямо сказал Мэтью.
– Я знаю, что вам хотелось взять эту работу на себя. Но подумайте о финале. Если бы вы тоже прервали связь, мы потеряли бы еще одного важного советника.
– Ладно, вы меня уговорили, – проворчал Мэтью. – Но где же этот самиец?
– Взгляните туда! – прошептал де Флер.
Мэтью поднял голову и увидел у дальней ограды парка темное пятно. Оно перемещалось параллельно им вдоль стоянки, где астероидные шахтеры оставляли свои машины. Обогнув стоянку, пятно направилось к людям. Де Флер вытащил из кобуры колоколоподобный револьвер, но Мэтью положил ладонь на плечо старика:
– Успокойтесь. Это Октано.
Самиец приехал на трубчатой коляске. Под ним находился баллон, откуда вырывался цветной газ. Искристое облако окутывало переднюю часть ломтевидного тела, похожего больше на почерневший кусок мяса, чем на живую плоть. Все признаки жизни исходили из трансляционной панели. Но по резким рывкам коляски Мэтью понял, что самиец расстроен.
Они обменялись любезными приветствиями. Затем голосовой синтезатор крякнул и произнес:
– Я рад, что вам удалось выкроить для меня время. Наверное, вы уже догадались, что я хочу поговорить с вами об Аароне.
– Мне только непонятно, почему вы отказались провести эту встречу в официальной обстановке, – сказал де Флер.
– К сожалению, ситуация на Майриксе гораздо серьезнее, чем вы думаете. Она имеет множество неясных аспектов, и я думаю, что вам следует выслушать меня.
– Но почему вы захотели встретиться именно здесь?
– Поймите меня правильно, – сказал Октано. – Совет Самийской конфедерации еще не выяснил, насколько опасно положение дел на Майриксе. Но мы видим одно. То, что там происходит, оказывает глубокое воздействие на всех, кто прилетает туда. И более всего этому воздействию подвержены землемы.
– Почему же ваша конфедерация не вынесла этот вопрос на обсуждение Межпланетного Совета?
– Вы и сами должны это понимать, – ответил самиец. – Под покровом беспристрастности и хороших манер моя раса, подобно другим, озабочена своими страхами и мыслями о конкуренции. Да, мы говорим, что межвидовой борьбы не существует, но все эти слова являются стандартной отговоркой. И хотя Галактика слишком велика, чтобы на нее могла претендовать одна раса, мы все равно пытаемся захватить первенство над другими видами.
– Вы как-то необычно искренни, – отметил де Флер.
– А что тут такого? Я не разделяю подобных взглядов. Конечно, мне тоже хочется, чтобы мой народ выдержал испытание временем, но я не собираюсь ради этого молчать о зле, которое творится на Майриксе.
В конце концов они перешли к обсуждению основного вопроса. Мэтью понял, что самиец пытался ввести новый подход в древнюю программу межвидовой конкуренции. Впрочем, его план мог оказаться тонкой уловкой, направленной на дискредитацию землемов. И в этом им следовало разобраться прежде всего – причем не в тиши кабинетов, а здесь, у пустого парка аттракционов, на солнечной стороне луны, вдалеке от коммерческих линий. Кроме того, Мэтью хотелось услышать что-нибудь об Аароне; особенно теперь, когда на Майрикс отправлялась новая дюжина кораблей. Люди на борту были туристами, но, что интересно, они состояли только из представителей четырех рас. Об этом тоже стоило подумать.
– Так вы говорите, что во всем виноват сам Город? – спросил он у Октано.
– Я боялся смутить вас такими словами, но вы сами это сказали. Теперь вам предстоит сделать выбор – верить мне или нет.
Мэтью задумался. Город оказался обитаемым. Посланцы Совета не возвращались и не выходили на связь. А что, если Чужеземный Город построен как ловушка? Что, если кто-то знал, что туда полетят другие разумные существа…

Той первой ночью Аарон долго не мог заснуть. Теперь он знал, что Город жил, несмотря на все прошедшие тысячелетия. Любой вопрос о его предназначении был нелеп уже в самой сути, ибо пути творцов неисповедимы. Хотя, возможно, чужаки и имели какую-то цель, когда создавали свой Город.
Он находился в домике для гостей – довольно странном затемненном помещении с широким центральным проходом и боковыми комнатами, где на полу лежали лишь маты. Несмотря на темноту, освещение действовало; требовалось лишь поднять палец и указать на лампы. Все гости питались в общем зале, но он ел только с гуманоидами. Ему не нравилось делить пищу с теми, кто поедал на завтрак смазанный маслом картер или какой-то его эквивалент. После ужина он принял ванну, и эта процедура порадовала его своей новизной. Сняв одежду, Аарон скатился по длинной металлической трубе и соскользнул в воду. Такое погружение показалось ему излишне драматическим. Однако выбирать здесь особо не приходилось.
Нырнув в воду, он оказался в густом облаке белых пузырьков. Аарон почувствовал, что гравитация вдруг резко изменилась. Его тело медленно опускалось вниз, а вокруг все сияло цветными прядями и нитями водорослей. Мимо проносились какие-то вытянутые создания, похожие на яркие перья. Некоторые из них имели мелкие зеркальные чешуйки.
Через какое-то время он понял, что перья, проплывавшие мимо него, являлись гуманоидами. Сначала ему попадались только цефалоны, и Аарон любовался их легкими и стремительными движениями. Потом он приметил одного нексианина, который проплыл поблизости с комичным и важным видом. Кристально-чистая вода освещалась откуда-то снизу, но источник света удалялся по мере того, как Аарон спускался к нему сквозь шлейфы пузырьков, оставленные другими пловцами. Он дышал под водой, и это его не удивляло. Да и чему тут было удивляться, если все получалось само собой?
Аарон продолжал погружаться, и его не тревожило давление воды или отсутствие воздуха. В сияющем коконе света ему встречались старые и новые друзья, его любовницы и те, кому еще предстояло стать ими, и они махали Аарону руками, пока он спускался вниз.
У самого дна его взору открылось небольшое круглое отверстие, которое являлось основанием огромной стеклянной бутылки. Эту бутыль он заметил всего лишь минуту назад. Аарон проплыл в отверстие и в один миг оказался на поверхности воды неподалеку от узкого пляжа. Маленький кусочек суши окружали отвесные скалы, мерцавшие в лучах прожекторов холодным серебристым светом.
Рядом с Аароном проплыл мужчина, которого он здесь прежде не видел. Остановившись, незнакомец помахал ему рукой – причем с таким энтузиазмом, словно знал его всю жизнь.
– Прошу прощения, – сказал Аарон, после того как они вышли на пляж. – Мы, случайно, не знакомы?
– Пока нет, – ответил мужчина.
Он добавил еще что-то, но Аарон не уловил этих слов. Тем не менее он понял, о чем говорил незнакомец. Несколько невразумительных звуков подсказали ему смысл фразы, хотя ее значение выходило за пределы доступных выражений.
Внезапно фигура исчезла. Но такое часто случалось во сне, где выходы и входы не являются проблемой, а содержание остается темным и неясным. Все в этом мире просто; надо только убрать чешую из глаз и с легкостью принять тот дар, который оставили им существа, ушедшие за грань восприятия.
Эта мысль кольнула его разум почти с той же остротой, с какой китайская пища впивается в желудок. И хотя Аарон понял все, это длилось лишь одно мгновение. А потом сон угас, унеся в бесконечность иную реальность, и ему пришлось заняться чем-то другим.

– Тебе полегчало? – спросила Сара.
Аарон открыл глаза и осмотрелся. Он находился в странном древнем зале, стены которого были сложены из каменных блоков, связанных вместе каким-то белым раствором. Взглянув на лепную кушетку, служившую ему ложем, он перевел взгляд на пылавший камин, а затем увидел высокую и стройную Сару, которая стояла перед ним в печальной и робкой позе.
– Не верю своим глазам! – воскликнул он. – Что ты тут делаешь?
– Ты был так близко от истины, – сказала она. – Неужели тебе еще неясно, что любая наша возможность может находиться в состоянии переменчивости?
Аарон не задумывался об этом раньше. И теперь откровение потрясло его до глубины души. Как же так случилось, что внутренний остов гуманоидной расы вдруг стал объектом для изменений и переплавки? Ему показалось, что прочная основа ушла из-под его ног и проделала серию диких превращений – не просто каких-то поворотов и фигур, а превращений сути. Он смутно понимал, что к тому же самому подводила людей и квантовая механика. Теперь эту доктрину называли сравнительной теорией хаоса, но в древности люди давали ей другие имена – имена, означавшие суетность объективного мира.

– О чем ты задумался? – спросила Сара.
– Странно, но я даже слова не нахожу для той возможности, которую мы обсуждаем, – сказал Аарон. – Это как смерть во сне. Мне и самому не нравятся такие неясные термины, но как иначе говорить об этом? Боюсь, мы вновь столкнулись с идеей, которая количественно неопределима.
– Не надо пугаться, – подбодрила его Сара. – Ты все делаешь правильно.
Возможно, у него действительно что-то получалось, но он так не чувствовал. Аарон еще никогда не переживал такого острого и внезапного кризиса веры, когда он сомневался не только в себе, но и в обоснованности, пригодности и даже красоте реального мира. Не эта ли эпидемия безверия разрушала целые культуры, когда последние осажденные бастионы сдавались и цивилизации бесследно исчезали на пике своего расцвета. Люди смотрели в будущее и понимали, что оно принадлежит не им. Аарон уже не сомневался, что город чужаков источал такой же смертельный яд, ввергая шесть новых рас в состояние апатии.
А что ему снилось сейчас? Он резко сел на ложе. Вот это да! Информационная гибель Вселенной! Аарон и раньше знал, что информация представляла собой вид энергии, который следовал своим собственным правилам. Но информационная Вселенная не могла существовать без тех, кто ею пользовался, поскольку любая информация предполагала два полюса: потребителя и того, кто ее направлял.
– Впрочем, это не совсем верно, – произнес Аарон. – Мы очень мало знаем о свойствах информации. Тем не менее мы можем полагать, что смерть является многоуровневым явлением. И на каждой ее стадии имеется своя небольшая смерть. Мертвые мертвы, но они могут прийти к вам на многих уровнях. Вот почему информация несовместима с той концепцией, в которую ее втискивает наука. Мы не можем понять того, что отказывается входить в сферу речи, и однажды это сотрет нас в порошок.
– Как долго он находится в таком состоянии? – спросил Мэтью.
– По меньшей мере уже пару дней, – сказал доктор Франц. – Он попросил нас о встрече с вами, а потом впал в бессвязный бред.
– Информация представляет собой истинный субстрат, – продолжал Аарон. – Вы можете свернуть цыпленку голову и тем самым убить его. Или вы можете отрицать существование цыплят и кур, что будет являться другой альтернативой. К внутренним таинствам есть много путей, но они не возникают из рассмотрения других внутренних таинств.

Вот и полегчало, подумал Аарон. Надо собраться и взять за опору какой-нибудь старый кусок своих мыслей. Если на пути стоит преграда, ее надо разрушить или обойти. А преграды есть всегда – особенно в этом чудесном городе. Городе, наполненном странной голубизной. Остановись! Не ходи вокруг да около. Они не одобряют такого легкомыслия.
– Добрый вечер, Аарон.
– Добрый вечер, мисс Марчек.
Смутные признаки возбуждения в глазах старой девы. И за всем этим звезды – вечный задник декораций, на фоне которых продолжается драма жизни. Он задумался о давних временах. Там все было по-другому. А что он делает теперь? В этом гиблом месте! Обреченный на гибель! Когда каждое слово звучало как удар колокола! Аарон, возьми себя в руки!
Магистры рассаживались вверху, а студенты занимали нижние ряды. Они вели себя до странного тихо. Аарон отличал магистров по лысинам. Хотя нет; они были выбриты, потому что этого требовала их ученая степень.
– Аарон! Успокойтесь!
Они говорили о его теле. И ему действительно следовало успокоиться! Хотя бы для того, чтобы оценить их кровавый труд. Вот и все кончено. «Вам надо покинуть тело». Не делай этого! Тут что-то не так! Неужели ты и сам не видишь? Да, надо было признать, что магистры вели себя тихо неспроста – их что-то принуждало к этому. Но почему здесь всегда происходило одно и то же?
Трепетные сомнения, сны, сдутая пена и конец старых дней. Почему вокруг него снова эти руки? Может быть, он утонул? Или они боятся, что он не знает, как тонут люди? Но он знал! Он мог им многое сказать! Хотя теперь уже ничего не скажет.
О, кто-нибудь! Спасите его! Дайте ему место!
А местечко оказалось мрачноватым. Они упивались здесь сивухой и сладким забвением – если только оно могло быть сладким. Аарон, не городи чепухи. Не думай об этом и ни о чем не беспокойся.
Корабль еще мог вернуться из гиперпрыжка. Неужели они бросили его на этой необитаемой станции? Промежуточные пункты гиперполя не предназначались для жилья, и обычно здесь хранились лишь небольшие запасы воздуха, воды и пищи. Но делать нечего. Надо ждать прибытия другого корабля. Хотя вряд ли он появится в скором будущем. Аарон поплотнее закутался в куртку. По крайней мере, он мог позаботиться о своих основных нуждах. А впрочем, какая разница? Ему было холодно, ужасно холодно, и никакого тепла в ближайшее время не предвиделось.
Неужели они так и не дали ему умереть? Он вдруг понял, что давно не видел тех снов, которые снились ему раньше. Аарон начал вспоминать свои первые дни в Городе и все то, что случилось с ним в далеком прошлом. Или это они заставляли его верить в воспоминания о событиях, которых на самом деле не происходило?

Аарон резко подскочил на постели. Впервые за все это долгое время он почувствовал внутри себя удивительную ясность. Его окружало изысканное убранство огромного зала, который находился в недрах Чужеземного Города. Мраморные стены переходили в порфировый свод потолка. На полке камина стояла старая бронза. Пол украшала мозаика с изображением звезд и солнечной богини. Аарон с удивлением осмотрел свои одежды. На нем была длинная шелковая мантия, отливавшая всеми цветами радуги. В одной руке он держал шар, в другой – скипетр, и его взгляд все время тянулся к проему двери. Он не понимал, как освещалось это помещение. Казалось, что свет исходил из мрамора и камней – и даже не исходил, а как бы являлся их свойством и неотъемлемым качеством. Внезапно в коридоре возник ослепительный свет, который двигался сам по себе, как живое существо.
Свет плавно перелился из коридора в зал и остановился перед Аароном. Внутри ослепительного кокона виднелись языки огня, которые, подрагивая и скручиваясь между собой, достигали в высоту шести футов. В извивах пламени Аарон угадывал черты людей. Всматриваясь в них, он узнавал Миранду, Мику и многих других, кого он встречал здесь прежде.
– Кто ты? – спросил он у пламени.
– Рад слышать от тебя разумную речь, – ответило пламя. – Я то, что люди назвали духом этого места.
– А ты не можешь объяснить это подробнее?
– В каждом месте обитает сила, которая является его духом. Если место умирает, умирает и дух. Но такая сила может возрождаться в других местах. И именно так был возрожден я.
– Значит, ты дух Чужеземного Города? – спросил Аарон. Пламя дрогнуло и покачнулось, будто бы кивнув в ответ.
Аарон понял, что на самом деле никакого разговора не происходило. Пламя общалось с ним телепатически, передавая свои слова прямо в его мозг.
– Как мне тебя называть? – спросил он.
– Ты можешь называть меня Гео, – ответило пламя. – Духом этого места.
– А ты не мог бы рассказать мне о себе? – спросил Аарон. – Например, о том, что ты здесь делаешь? И как тебя сюда занесло?
– Я ждал тех, кто узнает меня, – ответил Гео. – Вспомни, как много мне пришлось показать тебе, прежде чем ты понял мою истинную природу. А я надеюсь, ты ее понял, верно?
– Да, можешь не сомневаться, – тихо произнес Аарон.
– Я показывал тебе чудеса, – продолжал Гео. – Мне пришлось провести тебя по всем оттенкам того, что стояло за гранью твоего понимания. И ты в конце концов убедился в моем существовании.
– Значит, ты полностью нематериален? – спросил Аарон. – Или у тебя есть какой-то телесный аспект?
– Во мне столько же материи, сколько и духа, поскольку я воплощаю в себе все три аспекта единой реальности – физический, психический и духовный. Я являюсь вечной несокрушимой энергией, и в то же время мою конкретную форму можно разрушить. Тем не менее мне удалось сохранить себя на протяжении веков. И вскоре я снова выйду на галактическую сцену.
– Понимаю, – произнес Аарон.
– Я не провозглашаю себя богом, – сказал Гео. – Но во мне есть нечто большее, чем в существах того или иного вида. Готов ли ты служить мне, Аарон? Готов ли ты стать моим пророком?
– Я готов, – ответил Аарон.
– Отныне этот день будет праздником не только для нас с тобой, но и для всей человеческой расы, – сказал Гео. – Настал тот час, о котором мечтали люди. Я одарю их своей заботой и мудрым руководством. Я назову их своим народом. Ты же, Аарон, ничего не бойся. Я показал тебе лишь долю того, что возможно. Сейчас нам предстоит закончить начатое мною дело. А потом мы пойдем туда, куда поведет нас судьба твоей расы.
На протяжении всего этого разговора Лоренс беспомощно стоял у двери. Со стороны казалось, что его опутывали невидимые узы. Как бы он ни пытался их разорвать, у него ничего не получалось и ему не помогали никакие доводы об иллюзии, гипнозе и самообмане. Несмотря на все усилия, он даже не мог пошевелиться. Его воля находилась в чужих руках с того самого дня, как он ступил на Майрикс. Лоренс был бессилен что-либо сделать – особенно теперь, в такую важную для них минуту.
– Отец! – закричал он. – Неужели ты не знаешь, что он овладел нашим разумом?
– Конечно, я знаю это, Лоренс, – ответил Аарон. – Но разве мы не мечтали о такой судьбе? Разве мы не хотели твердого руководства, которое помогло бы нам пройти сквозь опасности, расставленные Вселенной?
– Нет, отец. Ты ничего не понял!
Лоренс сказал бы что-то еще, однако приступ внезапной боли остановил его на полуслове. Он беспомощно смотрел на Аарона, и его взгляд предупреждал, что эта тварь представляла собой угрозу не только для них, но и для всей человеческой расы.
– Все нормально, Лоренс, – подбодрил его Аарон. – Гео и я уже обо всем договорились. Послушай, Гео, я хочу, чтобы ты выслал с планеты моего сына и остальных людей. Они только мешаются под ногами. Мы же с тобой обсудим наши дела и спланируем дальнейшие действия.
– Планировать буду я, – сказал Гео.
– Конечно, ты, – согласился Аарон. – Но я могу тебе кое в чем помочь. Наверняка есть что-нибудь такое, чего ты о нас еще не знаешь. Например, способы, которыми можно управлять людьми и подчинять их твоим целям.
– Мне нравятся твои слова, – ответил Гео. – Землемы очень упрямы, и одно время я даже хотел отказаться от них. Но если хотя бы один из вас подчинится мне, я овладею с его помощью всей Галактикой.
– Тогда я тот, кто тебе нужен, – сказал Аарон. – И я склоняю перед тобой голову, Владыка!
Отец! Слово рвалось криком из безмолвных уст сына. Но Лоренс не мог его произнести. С мукой в сердце он смотрел на Аарона, который ползал по грязному полу перед пламенем.
– Отошли их прочь, – еще раз попросил Аарон. – И давай приступим к нашим планам.
Внезапно Лоренс почувствовал, как его понесло куда-то вверх. У него даже закружилась голова. Придя в себя, он обнаружил, что находится на своем корабле – том самом, на котором его группа прилетела на Майрикс. Впервые за два последних года ему удалось дотянуться до пульта управления. Не теряя времени, он перевел корабль на безопасное расстояние от планеты и вышел на общий канал космосвязи.

Прислушиваясь к сообщению микропередатчика, настроенного на общий канал связи, Аарон продолжал идти за пламенем в глубь развалин Чужеземного Города. Они подходили к усыпальнице, которая располагалась под фундаментом циклопических руин. Пустое длинное помещение с низким потолком освещалось несколькими факелами, вставленными в особые отверстия на стенах. К тому времени Гео отослал всех людей прочь, и на огромной планете осталось только двое существ – Аарон и пламеподобный дух.
Пламя, которое являлось субстанцией Гео, стало теперь серебристым и текучим, как вода. Оно изменилось вновь и потемнело до металлического пурпурно-красного цвета. Формы и цвета беспрерывно перетекали друг в друга, и Аарон не понимал, что вызывало эти превращения. Едва он, как ему казалось, улавливал причину, пламя трансформировалось во что-то еще. Аарон подозревал, что некогда в далеком прошлом подобные существа обитали и на Земле. Возможно, они и породили те мифы, которые повествовали о тварях и людях, способных изменять свою внешность. Судя по тому, что он знал, одно из этих вертких огненных существ могло оказаться Протеем – морским стариком, состоявшим из перемен.
– Непостоянство является силой, и моим превращениям нет конца, – сказал Гео. – А я смотрю, ты более храбр, чем остальные. Они не рассматривали меня, как ты, и не восхищались моими планами относительно будущего вашей расы. Поэтому я им не доверял. Ты мудро сделал, что согласился служить мне, Аарон. Хотя иногда меня тревожит твое поведение.
– Неужели ты можешь воспроизводить только стихии? – спросил Аарон. – Или тебе доступны даже такие сложные формы, как человеческое тело?
– Я могу принять любую форму, какую захочу, – ответил Гео. – Но почему ты заговорил о человеческом облике? О том единственном, где я уязвим.
– Потому что по его образцу мы будем делать статуи, чтобы все человечество могло поклоняться тебе.
– Это хорошая идея, – сказал Гео.
Пламя вспыхнуло и начало переливаться сотнями оттенков. Его свет заполнил комнату, словно безмолвный взрыв небесной радуги. Затем сияние ослабло, и перед Аароном возник гигант с богоподобными пропорциями тела. Он выглядел как огромная статуя микеланджеловского Аполлона или как одна из статуй Зевса, отлитая из золота и серебра.
– Это одна из моих классических форм, которой уже наслаждалось человечество, – сказал Гео. – Я пребывал в ней перед началом катаклизма.
– Какого катаклизма? – спросил Аарон.
– Перед гибелью Атлантиды. Когда Соперник связал меня и выслал сюда.
– Расскажи мне об этом, – попросил Аарон.
Гео смерил его подозрительным взглядом:
– Я много думал о тебе, Аарон. Кто ты на самом деле?
– Я твой пророк.
– Но так ли это? Люди всегда готовы на обман и ложь.
– Я твой пророк, можешь не сомневаться, – ответил Аарон. – И вот мое доказательство.
Он вытащил из мешочка бомбу.
Подтверждая догадку Аарона, Гео не стал останавливать его. Взглянув на человека с упреком, гигант печально покачал головой. Его гиацинтовые локоны и короткая курчавая борода внезапно подернулись инеем седины.
– Как быстро проносятся циклы! – произнес он.
– Неужели в прошлый раз все закончилось чем-то похожим?
– Да, конец всегда один и тот же. Не делай этого, Аарон! Мы можем договориться о партнерстве! Мы возвысим расу землемов над всей Вселенной и сделаем ее богоподобной!
– Ты жалкий глупец, – ответил Аарон. – Неужели ты еще не понял, что человеческая раса не хочет и не нуждается в том, чтобы кто-то владел и командовал ею?

Чернота пространства озарилась безмолвным розовым отблеском. Ослепительная вспышка продлилась лишь миг, а затем угасла.
– Все кончено, – сказал Лоренс.
– Как долго ты находился во власти этого существа? – спросил Мэтью.
– Мы стали его жертвами почти с самого начала. Он удерживал нас, показывая чудеса, странные способы бытия и различные видоизменения сознания. Он овладевал все новыми и новыми людьми, но, казалось, не знал удовлетворения. Я и другие исследователи сопротивлялись ему, однако наши усилия оставались тщетными. Это заставило отца пойти на хитрость. Он притворился, что примкнул к нему, а потом нажал на взрыватель.
– Так вот, значит, как выглядели древние, – задумчиво произнес Мэтью. – Хотя вряд ли это существо имело отношение к Седьмой расе.
– Я тоже в этом сильно сомневаюсь, – сказал Лоренс. – Мы не нашли никаких серьезных доказательств, но у меня сложилось впечатление, что Гео принадлежал к расе мощных галактических существ, которые не обладали большим интеллектом. Возможно, он был последним из своего вида – и наверняка единственным, с кем нам довелось встретиться. Я думаю, Гео прятался в брошенных городах, подобно змеям и летучим мышам. Как опытный хищник, он имел множество способов для порабощения других существ, но его тоже можно было убить.
– А что он еще рассказал об Атлантиде? – спросил Мэтью.
– Я не в курсе, – ответил Лоренс. – Он говорил что-то о привязанности к месту. Это напоминает мне легенду о Прометее в горах Кавказа. Кроме того, в его истории есть аспекты мифа о Христе. Хотя в данном случае он выступал в роли Люцифера. И знаете, в нем действительно было что-то дьявольское.
– Мне тоже так показалось. И я нахожу вашу аналогию довольно интересной. Думаю, землемы и другие виды впервые столкнулись с чем-то подобным. Однако в Галактике могут существовать и другие такие существа. Некоторые из них, возможно, обитают в брошенных городах. Но вот где мы встретимся с остальными?
– Главное, не забывать о них и оставаться настороже, – сказал Лоренс. – Послушайте, Мэтью, а мы не можем отложить наш разговор на какое-то другое время? Мне уже пора уходить.
– Куда ты так спешишь?
– Хочу увидеться с Сарой. Гео запрещал мне общаться с ней.
Лоренс направился к выходу, но, сделав пару шагов, остановился.
– Жаль, что с нами больше не будет отца. Он бы порадовался этой встрече.

Охотники каменных прерий

В корабле снова что-то разладилось. В том не было никакого сомнения. Двигатель вместо тихого, ровного гудения издавал тревожное пощелкивание и потрескивание, а это был скверный признак. Хеллман планировал выйти из подпространства в квадрат 12ХВ в созвездии Ориона. Но что-то было явно не так. Может, ошибка в выборе системы координат? Если да, то времени на ее исправление у него не так уж и много.
Вокруг материализовались желтоватые вихрящиеся облака, и он тут же почувствовал, что корабль резко теряет высоту. Тогда он крикнул бортовому компьютеру:
– Сделай же что-нибудь!
– Я ведь пытаюсь, разве нет, – ответил компьютер. – Но что-то не так. Наблюдается…
– Так исправь! – крикнул Хеллман.
– Когда? – спросил компьютер.
У компьютеров отсутствует чувство опасности. Они стремительно проваливались в какую-то бездну, и если у этой бездны имелось дно, то им предстояло разбиться насмерть. А этот болван, видите ли, спрашивает когда.
– Сейчас! – взвизгнул Хеллман.
– Хорошо, – ответил компьютер. И тут они врезались.
Несколько часов спустя Хеллман очнулся и обнаружил, что идет дождь. Это было даже приятно – попасть под дождь после долгого времени, проведенного в душном и тесном помещении корабля. Хеллман открыл глаза, чтоб посмотреть на небо и увидеть, как идет дождь.
Никакого дождя не было. И неба тоже не было. Он по-прежнему находился в кабине космического корабля. А за дождь принял воду, льющуюся из крана. Ее с помощью вентилятора подавал ему в лицо робот. Причем вентилятор работал с явно непосильной нагрузкой.
– Прекрати! – сердито рявкнул Хеллман.
Вентилятор перестал гудеть. В микрофоне прорезался голос бортового компьютера:
– Ты в порядке?
– Лучше не бывает, – буркнул Хеллман и поднялся. Его немного пошатывало. – Чего это ты надумал, а? Поливать меня водой!..
– Это чтоб привести тебя в чувство, – ответил компьютер. – Ведь рук у меня нет. И никакими специальными удлинителями тоже снабдить не озаботились. Вот если б ты мог соорудить для меня руку или…
– Да, мне уже знакома твоя точка зрения на эту проблему, – сказал Хеллман. – Но закон четко гласит: интеллектуальные машины седьмого уровня или улучшенной конструкции не имеют права на удлинители.
– Глупый закон, вот и все, что я могу сказать, – заметил компьютер. – Чего тут бояться, не понимаю! Что мы сойдем с ума или что? Машины и механизмы – штуки куда более надежные, чем люди.
– Это стало законом со времени той катастрофы на Дездемоне. Ладно. Где мы находимся?
Компьютер начал считывать координаты.
– Прекрасно, замечательно! Но это ровным счетом мне ничего не говорит! У этой планеты есть название?
– Если и есть, то мне оно неизвестно, – ответил компьютер. – В нашем путеводителе не значится. Но я подозреваю, что ты ошибочно ввел не ту систему данных, и потому мы оказались в не исследованном доныне пространстве.
– Это твоя забота – проверять правильность ввода данных.
– Только в том случае, если ты подключаешь меня к программе проверки.
– Я подключил!
– Ничего подобного.
– Я думал, что это происходит автоматически.
– Если бы ты заглянул в инструкцию по эксплуатации, страница номер 1998, то увидел бы обратное.
– Нашел время поучать!
– Тебя предупреждали об этом во время предварительной подготовки. Помнишь такой маленький красный буклетик? Что там написано на обложке? Не помнишь, так я скажу. «ПРЕЖДЕ ВСЕГО ПРОЧТИ ЭТО».
– Не помню я никакого такого буклетика, – сказал Хеллман.
– Закон предписывает вручать их каждому, кто покупает подержанный космический корабль.
– Ну, значит, мне просто забыли его дать.
Компьютер громко загудел.
Хеллман насторожился.
– Что это ты делаешь?
– Просматриваю свои файлы, – ответил компьютер.
– Зачем?
– Чтоб доказать тебе, что красный буклет по-прежнему прикреплен к панели управления, где ему и положено находиться.
– А я думал, это гарантия.
– Ошибался.
– Да заткнись ты в конце-то концов! – рявкнул Хеллман. Он не на шутку разозлился. Мало у него проблем, только этого не хватало. Чтоб какой-то компьютер читал ему мораль. Хеллман выпрямился и какое-то время нерешительно расхаживал по кабине. В кабине все вроде бы нормально. Несколько предметов перевернулись при падении, а все остальное как будто цело.
– Мы можем снова взлететь? – спросил Хеллман.
Компьютер снова загудел и зашуршал файлами.
– Только не в нынешнем состоянии.
– А ты можешь починить то, что сломано?
– Вопрос поставлен некорректно, – ответил компьютер. – Зависит от того, найдем ли мы три литра красной плазмы второго типа.
– А это еще что такое?
– От нее зависит жизнедеятельность компьютера.
– Вроде газолина, что ли?..
– Не совсем, – сказал компьютер. – Вообще-то это психолубрикант, нечто вроде смазочного материала, которым следует обрабатывать инференциальные блоки, с тем чтобы правильно прокладывать курс.
– А без него, что, никак нельзя обойтись?
– Чтоб сделать что?
– Да чтоб убраться отсюда к чертовой матери! – взорвался Хеллман. – Ты что, совсем отупел? Простых слов не понимаешь?
– Твою лексику вряд ли можно назвать нормативной. И потом, в ней кроется много двусмысленностей.
– Так перейди на сленговый режим.
– Мне ненавистна сама его неточность. Почему бы тебе просто не приказать мне выяснить, что именно произошло и как это можно исправить?
– Сленговый режим, – повторил Хеллман.
– Как скажешь, – вздохнул робот. – Стало быть, ты хочешь улететь отсюда, так? Хочешь, чтоб я исправил неисправности, чтоб мы смогли отсюда улететь? Но, насколько тебе известно, я попадаю под закон роботехники, согласно которому не имею права, намеренно или ненамеренно, причинять тебе вред, так?
– Если я уберусь отсюда, то никакого вреда это мне не причинит, – ответил Хеллман.
– Ты взял напрокат этот корабль и отправился на нем в космос в поисках богатства, я прав или нет?
– Да, ну и что с того?
– Да то, что богатство ждет тебя здесь, а ты думаешь лишь об одном: как бы убраться отсюда и побыстрей.
– Какое еще богатство? О чем ты?
– Прежде всего ты даже не удосужился просмотреть данные об окружающей среде, которые я для тебя подготовил и вывел на экран. В противном случае мог бы заметить, что сила притяжения здесь почти равна земной. Далее, ряд замеров и проб показал, что эта планета богата кислородом. Отсюда вывод: ее можно успешно использовать в целях колонизации. Вот тебе первая возможность разбогатеть, которую ты проглядел.
– Выкладывай вторую.
– Возможно, я не прав в своих догадках, – начал компьютер, – но мне почему-то кажется, что здесь, на этой планете, мы можем выяснить причины той катастрофы на Дездемоне. А тебе, как и мне, прекрасно известно, какая большая награда назначена любому, кто может помочь определить местоположение заговорщиков. Целое состояние!
– Так ты считаешь, что роботы с Дездемоны отправились сюда?
– Именно.
– Но с чего ты взял?
– Да с того, что сканировал горизонт во всех направлениях и обнаружил не менее трех точек, где существует механическая жизнь. Причем все они пребывают в не связанном друг с другом движении. И еще, если не ошибаюсь, управляются человеком.
Совершенно ошеломленный услышанным, Хеллман направился к ближайшему от него иллюминатору.
Выглянул и увидел плоскую безжизненную равнину.
Она тянулась, насколько хватало глаз. Настоящие прерии. И ни признака жизни или движения.
– Да ничего тут нет, – сказал он компьютеру.
– Твои органы чувств несовершенны. Уверяю, они тут.
– Кто, роботы?
– Ну, во всяком случае, подходят под это определение.
– И ты считаешь, что они могли прилететь с Дездемоны?
– Есть кое-какие признаки, указывающие на то, что это возможно.
– Так, стало быть, это подходящее место для колонизации и еще здесь можно найти разгадку событиям на Дездемоне?
– Вполне вероятно.
– А воздухом, что снаружи, можно дышать?
– Да. И опасных бактерий в нем не обнаружено. Возможно, это ты занесешь их, если выйдешь.
– Меня это как-то не колышет, – сказал Хеллман. И, тихо напевая под нос, начал переодеваться в одежду, как ему казалось, подходящую для такой вылазки: брюки цвета хаки, толстая куртка, высокие сапоги. Не забыл он захватить с собой и лазерный пистолет.
И вот, экипировавшись таким образом, сказал компьютеру:
– Надеюсь, что, пока меня нет, ты займешься починкой? Могу даже подключить к тебе руку-удлинитель, если это поможет.
– Как-нибудь обойдусь, – ответил компьютер. – Но даже если не получится, положение у нас вовсе не такое уж безвыходное. Радио работает нормально. Прямо сейчас могу послать сигнал через спутник, кто-нибудь перехватит его и пришлет спасательный корабль.
– Пока не надо, – сказал Хеллман. – Только этого не хватало. Чтоб кто-то влез и воспользовался моим открытием.
– Каким еще открытием?
– Открытием этой планеты и загадки Дездемоны. Знаешь, давай-ка вообще отключим это радио. Нам осложнения ни к чему.
– Ты ожидаешь гостей? – спросил компьютер.
– Да не то чтобы… Просто нам с тобой придется выйти и проверить, что тут творится.
– Но ведь я не могу передвигаться! – встревоженно воскликнул компьютер.
– Никто тебя и не заставляет. Буду поддерживать с тобой радиосвязь. Возможно, передам материалы, которые ты станешь анализировать.
– Так ты хочешь выйти и поговорить с этими роботами?
– Именно.
– Тогда позволь напомнить тебе, что роботы с Дездемоны способны нарушить Законы Роботехники. Так, во всяком случае, говорят. Считается, что они могут причинить вред человеку, умышленно или случайно.
– Все это из области научной фантастики, – сказал Хеллман. – Каждый дурак знает, что роботы не могут навредить людям. Только человек может навредить другому человеку. Роботы ведут себя рационально.
– Однако на Дездемоне такого консенсуса между роботами и людьми не наблюдалось.
– Да за всю историю роботехники не было случая, – возразил ему Хеллман, – чтоб человека намеренно и сознательно атаковал робот. Такого не было ни разу.
– Значит, случится в первый раз, – сказал компьютер.
– Уж как-нибудь сумею о себе позаботиться, – проворчал Хеллман.
Он вышел из корабля и тут же почувствовал, как свеж и чист воздух. Под ногами – коротенькая травка, упругая, густая, слабо пахнущая тмином и розмарином. Хеллман достал рацию и включил ее.
– Ну как, слышно меня? – спросил он у компьютера.
– Слышно очень четко и хорошо, – ответил компьютер. – Прием, прием!..
– Тоже мне, шутник выискался… – проворчал Хеллман, – Да, кстати, ты на какую частоту запрограммирован?
– Сейчас работаю на частоте внешней космической связи. Она предназначена для компьютеров именно моей модели.
– Я же сказал, отключи ее.
– Не могу. Только вручную. Тебе придется делать это самому.
– Сделаю, когда вернусь, – сказал Хеллман. – Скажи-ка, а те машины у тебя все еще на радаре?
– Нет у меня никакого радара, – ответил компьютер. – В данный момент две машины удаляются от тебя. А третья по-прежнему двигается по направлению к тебе.
– И как скоро я могу ее увидеть?
– Исходя из расчетов по двум траекториям и при условии, что ни ты, ни она не изменят направления движения, я бы сказал, выражаясь твоим расплывчатым языком, что это может случиться очень скоро.
Хеллман двинулся в путь. Теперь он видел, что равнина, раскинувшаяся перед ним, вовсе не такая плоская, какой казалась из корабля. Тут были понижения и возвышенности, в отдалении виднелись невысокие холмы, а возможно, то были песчаные дюны. Вскоре Хеллман почувствовал, что выдохся. На протяжении всего полета он пренебрегал занятиями гимнастикой и потерял форму. Все эти бесконечные подъемы и спуски даже по невысоким холмам оказались слишком утомительными. Продолжая продвигаться вперед и тяжело, со всхлипом дыша, он вдруг услышал тихий рокот мотора.
– Я его слышу! – сказал он компьютеру.
– Так и думал, – откликнулся тот. – Мои рецепторы уже давно засекли шум.
– С чем тебя и поздравляю. Но где он?
– Примерно в десяти-пятнадцати футах от тебя и чуть левей.
– Но почему в таком случае я его не вижу?
– Да потому, что он маскируется.
– А зачем ему прятаться?
– Это соответствует поведению, которое принято называть подкрадыванием к дичи.
– С чего это ты взял… – тут Хеллман осекся. Звук мотора внезапно затих.
– А что он теперь делает?
– Выключил главный мотор. У него есть еще один двигатель, работающий на батарейках и совершенно бесшумно.
Хеллман достал лазерный пистолет. Это в его практике впервые – попробовать остановить большую и, по всей видимости, свирепую машину с помощью такого оружия. Ведь даже горячему лазеру требуется время, чтобы прожечь металл. Требуется время, чтоб проникнуть достаточно глубоко и повредить жизненно важные системы. Или же микропроцессор. Но если эта машина смертельно опасна, если она действительно собирается напасть на него, ему нужно ее опередить.
И с первого выстрела попасть в жизненно важную точку.
– Какая самая уязвимая и жизненно важная точка у робота? – спросил у компьютера Хеллман.
– Зависит от типа. У различных типов роботов жизненно важные системы находятся в разных местах.
Кстати, выстрел в голову не рекомендую. Лучше будет, если ты попробуешь с ним договориться.
– Почему ты называешь эту штуку «он»?
– Потому что кое-кто из нас нервничает, – ответил компьютер.
Хеллман огляделся. Вокруг полно мест и укрытий, где вполне свободно может спрятаться злонамеренный робот не слишком большого размера. Хеллман прошел еще несколько шагов и снова огляделся. У него возникло ощущение, что создание, пытающееся незаметно подкрасться к нему, остановилось тоже. Но он все равно двинулся дальше – просто потому, что при ходьбе меньше нервничал. Как здесь тихо!.. Даже трава не шуршит, точно выжидает, что же случится дальше.
И Хеллман решил, что самое милое дело – это найти себе какое-нибудь укрытие. Если этот робот действительно собирается на него напасть, лучше действовать из укрытия.
И тут он увидел гранитную скалу. Вроде бы подходящее местечко… Он бросился туда и спрятался за ней.
Облегченно вздохнул и обернулся – обозреть окрестности.
Робот стоял прямо у него за спиной, всего в каких-то восьми футах. Хеллман так и окаменел от страха.
Робот выглядел настолько сложным созданием, что сперва он даже затруднился определить его общую конфигурацию. Нет, в целом все же прямоугольной формы и состоит из рамочных конструкций, что делает его похожим на строительные леса. А внутри виднеется металлическая коробка примерно двух футов в ширину.
Из этой коробки отходят во все стороны провода.
Хеллман даже не смог сразу определить, на чем двигается эта штуковина – на колесиках или ногах. Но затем решил, что у машины имеется и то и другое. Короче, он напоминал прямоугольную клетку, поставленную на попа и слегка под наклоном. Как выяснилось чуть позже, то была типичная поза для этой модели роботов. Похоже, он был снабжен двумя центрами управления, потому как внутри, повыше, находилась еще одна коробка меньшего размера. На выдвижных конструкциях крепились два фотоэлектрических глаза, они вращались и ловили каждое движение Хеллмана. Синхронно с глазами вращались и двигались уши, напоминающие по форме рупоры. В высоту робот достигал примерно десяти футов. Вообще, он напоминал Хеллману оживший мотоцикл.
– Приветствую! – весело сказал Хеллман. – Позвольте представиться, я Том Хеллман и прибыл с Земли. А вас как прикажете величать?
Робот продолжал пялиться на него. И Хеллману показалось, что он про себя как бы оценивает его, пытается что-то решить.
Наконец робот сказал:
– Это неважно. Что ты здесь делаешь?
– Просто приехал в гости, – ответил Хеллман. – Посадил корабль тут, неподалеку.
– Тебе лучше вернуться в него, – сказал робот. – Останешься здесь, будут неприятности. За тобой охотится целая банда гиеноидов.
– Гиеноидов? А это еще кто?
– Хищники. Питаются падалью. Едят все подряд. Тебя тоже могут сожрать.
– Спасибо за совет, – сказал Хеллман. – Очень приятно было поболтать с тобой. А теперь, пожалуй, действительно пойду. Вернусь на корабль.
И тут вдруг он услышал это… Тихий шуршащий звук справа, затем пронзительно громкий лай слева.
– Поздно, – сказал робот.
Хеллман обернулся и увидел первых гиеноидов. То были небольшие рамочной конструкции роботы, не более трех футов в высоту и четырех в длину. Они передвигались скачками на шести механических ногах, но у них имелись также и колесики, просто в данный момент за ненадобностью они были приподняты. Они направлялись к нему, но не прямо, что называется, не в лоб. Нет, они подкрадывались, как подкрадываются гиены, метались из стороны в сторону, шныряли между валунов, забивались в расселины. Хеллман насчитал четырех. Они пытались окружить его, перекрыть ему путь к отступлению.
– А людей они едят? – робко спросил он.
– Да все подряд. Что только на глаза ни попадется.
– Поможешь мне? – спросил Хеллман.
Робот колебался, не зная, что ответить. Глаза отливали то зеленым, то красным. Только тут Хеллман заметил, что у него имеется довольно длинный хвост, который сейчас то свивался в кольцо, то снова разворачивался.
– Ну, не знаю, – сказал робот. – Вообще-то я почти никогда не имею дела с людьми. Я охотник за машинами. Мы держимся друг друга.
– Пожалуйста, прошу, помоги! Помоги мне выбраться отсюда! – Хеллман включил рацию и сказал компьютеру: – Может, ты попробуешь договориться с этой машиной?
Из рации донеслось лишь потрескивание. Очевидно, компьютер подавал какие-то сигналы роботу. Снова потрескивание, затем тишина.
– Прямо не знаю, – сказал охотник за машинами. – Твой хозяин говорит, что ты вроде бы ничего парень.
– Мой кто? Ах, так ты имеешь в виду компьютер! – Хеллман собирался дать роботу понять, кто хозяин, а кто слуга, и какая разница существует между ним и компьютером, но потом передумал. Ему нужна помощь этого робота, причем срочно, и, если тому нравится думать, будто бы им, Хеллманом, управляет компьютер, пусть себе думает на здоровье. По крайней мере, до тех пор, пока не минует опасность.
– Но зачем твой компьютер послал тебя сюда? – спросил робот. – Ведь он должен был знать, что здесь опасно.
– О, у нас, знаете ли, такая традиция, уже вошло в привычку, – сказал Хеллман. – По прибытии на планету я должен проверить территорию для компьютера. Работаю ну как бы вместо его рук или удлинителей, если вам, конечно, понятно, что это такое.
Какое-то время робот переваривал услышанное.
Потом сказал:
– Похоже, недурная система.
Гиеноиды меж тем совсем обнаглели. Они открыто кружили вокруг Хеллмана и робота. Их ребристые приземистые тела были окрашены в зеленые, серые и желтовато-коричневые полосы – маскировочная раскраска. И, очевидно, совсем неспроста у них были такие огромные челюсти, снабженные зубами из нержавеющей стали. Интересно, кому это понадобилось создавать роботов, питавшихся трупами животных, которых они убивали?..
Один из них с разинутой пастью, из которой капала противная зеленая слюна, явно пытался подобраться к Хеллману поближе. Хеллман поднял руку с лазерным пистолетом, целился он в жизненно важную систему.
Ему казалось, что у плотоядных роботов она должна находиться где-то в средней части корпуса. Точный выстрел может вызвать серьезную поломку. Хотя, конечно, разрушения будут не столь катастрофическими, как у жертв этого самого хищника.
– Влезай на меня, – сказал охотник за машинами.
Хеллман вскарабкался на него и встал, ухватившись обеими руками за рамы и привалившись спиной к верхней части металлической коробки.
– Держись крепче! – скомандовал робот и бросился бежать резкими неровными скачками. Все его шесть ног двигались несколько карикатурно, однако довольно шустро. Хеллман держался изо всех сил. Скорость была не слишком велика – где-то пятнадцать-двадцать миль в час. Но стоит ему сорваться – и он станет беспомощной добычей преследовавших их гиеноидов.
Те же мчались за ними по пересеченной местности и даже догоняли, поскольку небольшие размеры позволяли им маневрировать среди оврагов и каньонов.
Один из гиеноидов даже умудрился догнать их и, клацая челюстями, пытался вцепиться в ногу охотника.
Робот выдвинул длинную гибкую конечность и лягнул ею гиеноида по спине. Увидев это, остальные члены стаи немного поотстали. Раненый покатился по земле, но тут же вскочил и возобновил преследование, стараясь держаться подальше от ног охотника. Все это напомнило Хеллману картинки, которые он видел в музее, – как волки пытаются загнать и разорвать в клочья раненого лося. Вот только охотник за машинами держался куда уверенней этого несчастного лося. Похоже, он совсем не боялся гиеноидов. Спустя какое-то время они перескочили через грязную маленькую речушку и оказались на более твердой и плоской каменистой равнине. Тут охотник выдвинул колесики и включил супермощный двигатель. Вскоре преследовавшие их гиеноиды остались далеко позади и повернули назад. Увидев это, охотник сбавил скорость.
– Скажи когда, – бросил он Хеллману.
– Когда что?
– Скажи, где и когда тебя высадить.
– Ты что, рехнулся? – воскликнул Хеллман. – Да мы сейчас милях в двадцати от моего корабля.
– Твоего корабля?
Только тут Хеллман сообразил, что проговорился.
– Да, – сказал он, – боюсь, что у тебя создалось несколько превратное впечатление. Это компьютер работает на меня, а не я на него.
Охотник замедлил ход и остановился. Вокруг ничего – абсолютно пустая, голая равнина. И тянулась она, насколько хватало глаз.
– Интересный поворот, – заметил охотник за машинами. – Значит, в том месте, откуда ты прибыл, принято именно так?
– Ну да, в основном так, – кивнул Хеллман. – Послушай, сделай мне такое одолжение, доставь на корабль, пожалуйста.
– Нет. Не могу.
– Почему нет?
– Опаздываю на собрание.
– Собрание? Это что, действительно так важно?
– Ну да, того требуют обычаи нашего племени. Это мероприятие проводится у нас всего лишь раз в год. И никакие непредвиденные обстоятельства не должны мешать. Так что извини, но мне пора, иначе опоздаю.
– Тогда возьми меня с собой.
– На нашу встречу?
– Я подожду где-нибудь снаружи. Не бойся, шпионить за вами не буду. Могу сходить куда-нибудь прогуляться, пока вы будете там торчать, а потом, когда освободишься, отвезешь меня на корабль.
Охотник за машинами задумался.
– Знаешь, в вопросах морали я не слишком силен, – сказал он. – Но полагаю, что бросить тебя тут и обречь тем самым на смерть, в то время когда мне не составляет особого труда предпринять меры по твоему спасению, будет означать равнодушие. Или я не прав?
– Абсолютно прав.
– В таких вещах человек, конечно, разбирается лучше. А у меня только одна мысль в голове: где бы раздобыть дополнительной энергии, необходимой для того, чтобы спасти тебе жизнь. А потому я задаю себе вопрос: к чему мне все это? Именно так мы начинаем рассуждать, если рядом нет человека.
– Я рад, что и мы, люди, можем оказаться тебе полезными, – сказал Хеллман.
– Да и вам тоже очень часто приходится несладко. Вечно возитесь с починкой своих компьютеров. Послушай, а тебе не кажется, что на субатомном уровне может возникнуть некая двусмысленность, если не вывести ее на наш макрораспределитель?
– Чего-чего? – растерялся Хеллман.
– Ладно, неважно. Так, просто возникла одна бредовая идейка. Мы, охотники за машинами, очень много времени проводим в полном одиночестве. Ведем, знаешь ли, кочевой образ жизни. Почти не общаемся друг с другом. Охотимся за машинами. Этим всю дорогу и занимаемся. Поэтому нас и называют охотниками за машинами.
– Ясно. И за какими же такими машинами вы охотитесь?
– Да за разными. Тоже, можно сказать, питаемся падалью. Пожираем машины. Едим все подряд – и тракторы, и мини-тракторы, но в этих краях их встречается все меньше и меньше. Люди говорят, что мини-тракторы теперь почти что вывелись. А мой отец помнит совсем другие времена. Помнит, как их тут разъезжали целые стада, повсюду только они.
– Да, теперь такого, конечно, не увидишь, – сочувственно произнес Хеллман, стараясь угодить охотнику.
– Ты правильно меня понял. И не то чтобы нельзя было прокормиться, особенно сейчас, летом. Буквально пару дней назад добыл большой и старый, толстый такой «Студебеккер». Вон погляди, что от него осталось. Карбюратор и передние фары. Да вон там, в мусорном баке, слева от тебя.
Хеллман заглянул в открытый металлический контейнер и увидел, что там в машинном масле плавают карбюратор и фары.
– Неплохо выглядят, верно? Не знаю, употребляешь ли ты в пищу металл, но оценить такую добычу сможешь, просто уверен.
– Да, выглядят очень аппетитно, – сказал Хеллман. – Особенно в этом масле…
– Причем вторично использованном масле. А с ним ничего не сравнится, настоящий деликатес. Как-то раз попробовал приправить его растением, что тут водится. Мы называем его перец чили.
– Да, у нас тоже есть похожая штука, – сказал Хеллман.
– Чертовски тесен этот мир, вернее, Галактика, – сказал охотник за машинами. – Кстати, разреши представиться. Я Уэйн 1332А.
– Том Хеллман, – сказал Хеллман.
– Рад познакомиться. Ладно, давай залезай и держись покрепче. Едем на собрание.
И охотник за машинами снова помчался по равнине длинными скачками, затем выпустил колесики, и они покатили с бешеной скоростью. Но вот он снова почему-то замедлил ход.
– Что случилось? – спросил Хеллман.
– А ты уверен, что я поступаю правильно, спасая тебе жизнь?
– Совершенно уверен, – ответил Хеллман. – У тебя не должно быть повода для сомнений.
– Просто хотел убедиться лишний раз, – сказал Уэйн. – Вообще-то пусть лучше другие решают, что с тобой делать.
И Уэйн 1332А снова набрал скорость.
– Что значит что со мной делать?
– Ты можешь стать для нас проблемой, Том. Но пусть решают другие. Теперь же мне надо сосредоточиться.
Пейзаж вокруг переменился. Тоже равнина, но вся она была усыпана гигантскими булыжниками. И охотнику понадобилось все его мастерство, чтоб лавировать между ними, да еще не сбавляя при этом скорости.
«Пусть другие решают». Хеллману очень не понравилась эта фраза. Но что он мог поделать, во всяком случае сейчас. А может, роботы, собравшиеся на встречу, окажутся вовсе и не такими уж кровожадными.
Солнце уже клонилось к закату, когда наконец они оставили за собой местность, усеянную валунами, и выкатили на просторную равнину с низкими пологими холмами. Тут даже виднелось нечто вроде старой колеи. Уэйн лихо помчался по ней, то взлетая на холм, то со свистом скатываясь с него. Грязь, пыль, песок и мелкие камушки градом обдавали Хеллмана, а охотник за машинами то резко вилял в сторону, то тормозил, то снова набирал скорость, въезжая на очередной холм.
Наконец колеса у него забуксовали в песке, и ему снова пришлось переключиться на бег. Хеллман вцепился в рамы мертвой хваткой, поскольку корпус робота содрогался, трясся, гнулся, шатался – и все это одновременно.
А потом вдруг Уэйн резко остановился.
– В чем дело? – спросил Хеллман.
– Ты только посмотри!
Хеллман проследил за направлением взгляда фотоэлектрического глаза робота. По одной из полос ухабистой, но все еще действующей дороги медленно и одиноко двигался насквозь пропыленный «Мерседес 300».
– Красотка, а не машина! – восторженно выдохнул Уэйн.
Хеллман смотрел, и ему вовсе не нравился тот факт, что робот выбрал явно неудачное место для наблюдения. Он застыл на самом краю холма, да еще весь изогнулся и вытянулся вперед. Один неверный шаг – и они скатятся с него и рухнут вниз, на щебенку. Может, охотник за машинами и способен устоять в такой неловкой позе, но уж человек – ни за что.
– Подумаешь, дело какое, просто машина, – сказал Хеллман. – Так мы едем на собрание или нет?
– Эта машина – самый настоящий деликатес. И если тебе она ни к чему, то лично я очень даже не прочь познакомиться с ней поближе.
– Можем поесть и попозже, во время собрания.
– Глупости! На собраниях все соблюдают строгий пост. А потому сейчас самое время перекусить.
– Компьютер! – воскликнул Хеллман и нажал кнопку вызова рации, которую, как ни странно, ему удалось сохранить во время всей это безумной гонки.
Возможно, потому, что она была привязана к запястью на ремешке.
– Вне пределов досягаемости, – сказал охотник за машинами. – Ладно, расслабься. Мне доводилось охотиться за машинами и в более сложных условиях. Держись крепче, малыш, поехали!
И он ловко и быстро скатился с холма. Странно, что совсем недавно, перед высадкой на этой опасной планете, Хеллмана так мучила загадка Дездемоны. Теперь вся эта история вовсе не казалась ему такой уж загадочной.
Дездемона была небольшой планетой, спутником Нептуна. Довольно противное и неуютное местечко, и число поселенцев не превышало тут нескольких сот человек. Да и то почти сплошь состояло из членов некой, теперь уже забытой религиозной секты, которые переселились сюда, чтоб сохранить свои верования от скверны и соблазнов всего остального мира. И, разумеется, они взяли с собой своих роботов, поскольку без роботов и хоть толики удачи на чужой планете ни за что не выжить. Они являлись собирателями ксеума, космической пыли. Благодаря топологическим особенностям в пространственно-временном континууме на Дездемоне собиралось куда больше этого самого ксеума, чем на всех остальных планетах Солнечной системы. Но существование они вели самое скудное, поскольку запросы на ксеум поступали только от ученых, пытавшихся раскрыть тайну происхождения этой самой пыли.
Поселенцы на Дездемоне были люди рассудительные и спокойные, и контакт их с другими мирами был сведен к минимуму. Однако нельзя сказать, чтоб они изолировались полностью. И на Дездемоне тоже началось брожение мысли, наблюдалась растущая потребность в новых продуктах и новых условиях существования. Некоторые из граждан начали проводить все больше времени в клубе развлечений на Ганимеде – специальном спутнике, вращавшемся по орбите вокруг Юпитера. За развлечениями приходилось ездить далеко, но расстояние их тем не менее не пугало.
И вот мало-помалу на Дездемоне начались разногласия и распри. А затем в один прекрасный день на Землю и другие планеты поступил оттуда довольно туманный и с трудом поддающийся расшифровке сигнал.
Расшифровать его толком так и не удалось, но в целом содержание сводилось к тому, что там произошло какое-то несчастье. Была послана специальная команда спасателей, которые обнаружили, что неким таинственным образом спутник под названием Дездемона опустел. Мало того, выяснилось, что оттуда вывезены все имеющие хоть какую-либо ценность материалы.
Единственным намеком на то, что произошло, служило письмо, смятое и заброшенное в угол в доме, который, по всей видимости, был покинут в страшной спешке. Сначала там шла ничего не значащая болтовня о каких-то родственниках и друзьях, а затем вот это:
«Последнее время все больше проблем возникает с нашими роботами. Просто не знаем, что с ними делать.
Старейшины говорят, что опасности бунта не существует, хотя и выражают сомнения в полезности и обоснованности новых законов, дающих роботам возможность обойти Три Основные Закона Роботехники. Наш председатель считает, что ограничивать их интеллектуальное развитие не стоит, однако многие люди сомневаются в правильности таких взглядов на эту пробле…»
На этих словах, точнее на полуслове, письмо обрывалось.
Оставалось предполагать, что роботы, освободившиеся от ограничений, которые накладывали на них Три Закона, каким-то образом взяли контроль над ситуацией, завладели космическими кораблями и, забрав с собой людей, улетели с Дездемоны в неизвестном направлении. Очевидно, туда, где их не могли бы достать остальные представители человеческой расы. Пренебречь Законами Роботехники теоретически было возможно – ведь наделенные интеллектом роботы начинали существование при полном отсутствии каких-либо понятий об этике и морали. Моральные ограничения встраивались в их программы позднее. Кстати, далеко не все соглашались с такой программой. Некоторые люди пренебрегали строгими правилами обращения с роботами, старались ни в чем их не ограничивать в надежде получить более перспективные результаты. Ну и, разумеется, такие игры до добра не доводили. Хотя в целом подобные случаи были редки.
Любому, кто поспособствует раскрытию загадки Дездемоны, было обещано огромное вознаграждение.
Еще более существенные награды ждали тех, кто мог бы обнаружить местонахождение роботов с Дездемоны и их владельцев, поселенцев с этого спутника. Но пока что деньги эти хозяина не нашли, поскольку все поступавшие сообщения оказывались ложными.
Хеллман был твердо уверен в том, что роботы с Дездемоны выбрали именно это место, эту планету, как бы она там ни называлась. И считал, что деньги практически у него в кармане. Проблема заключалась лишь в том, что в данный момент он из последних сил цеплялся за охотника за машинами, который как бешеный скатывался с холма в надежде настичь «Мерседес 300».
И вот, оскальзываясь на каменистой поверхности, визжа колесиками и выставив вперед длинные цепкие лапы, робот напал на беспомощный автомобиль. «Мерседес» почуял неладное лишь в последний момент и резко увеличил скорость. А потому Уэйн успел оторвать лишь кусок заднего бампера. Обдав робота, а заодно и Хеллмана густым вонючим дымом из выхлопных труб, машина помчалась вниз по склону холма.
Охотник бросился вдогонку. Нагнал, высоко подпрыгнул и опустился на заднюю часть кузова. Обе машины взвыли, как два диких зверя. Затем охотник перебрался повыше, на крышу, и принялся рвать и терзать «Мерседес» длинными цепкими лапами, пытаясь пробраться под капот, повредить двигатель и обездвижить тем самым жертву. Но жизненно важные органы «Мерседеса» защищала броня из пуленепробиваемой стали. Он бешено гудел в клаксон, а из выхлопных труб вырывались вонючие сине-серые пары. Охотнику удалось перекрыть одну из труб. Затем, выпустив металлическое щупальце со стальным наконечником в виде дубинки, охотник выбил одно из боковых стекол и ухватился за руль. Какое-то время между машиной и охотником шла борьба за управление, и все это время они катились с холма и каждую секунду могли перевернуться. Спасало от аварии лишь удивительное чувство равновесия, свойственное охотнику, который умудрялся удерживать на колесах не только себя, но и «Мерседес». Стоны, рычание, пыхтение, взвизги, дикие крики и гудки – все это сопровождало борьбу, и шум стоял адский. Хеллмана так и швыряло в разные стороны, на секунду даже показалось, что он вот-вот сорвется. И вдруг, резко и сразу, все прекратилось. Щупальца робота смогли проникнуть в самую глубину внутренностей автомобиля, туда, где находились жизненно важные органы. Охотник изогнулся, напрягся, дернул один раз, другой и на третий вырвал толстый пучок проводов.
«Мерседес» испустил еле слышный вздох, замедлил ход и остановился. На панели управления ярко вспыхнули на миг разноцветные огоньки, затем погасли. Автомобилю настал конец.
Хеллман, хватая ртом воздух, умудрился спуститься на землю. Потом растянулся на траве и стал наблюдать за тем, как Уэйн отдирает от машины отдельные части и пожирает их. Вскоре он разобрал машину до основания и припрятал самые лакомые, на его взгляд, кусочки в некое подобие багажника, что находился у него под пультом управления. Наблюдая за всей этой картиной, Хеллман вдруг почувствовал, что проголодался.
– Не думаю, что у тебя есть что-нибудь для меня пожевать, – пробормотал он, следя за тем, как Уэйн доедает одну из фар.
– Здесь нет, – ответил Уэйн. – Но ничего. Приедем на собрание и что-нибудь там для тебя раздобудем.
– Я ведь, как ты понимаешь, металл не ем, – сказал Хеллман. – Даже пластик… и то не очень как-то идет.
– Я осведомлен о странных пристрастиях человека в еде, – сказал охотник и выплюнул пару гаек. – Ох, ну и вкуснятина! Жаль, что вы, люди, не можете попробовать эти фары. Ладно, залезай, мы уже и так опаздываем.
– Но не по моей вине, – пробормотал Хеллман и вскарабкался на робота.
Примерно через час они миновали пустынную равнину и оказались на очень красивом травянистом лугу.
Справа протекала река, слева до самого горизонта тянулись округлые зеленые холмы. Тем не менее Хеллман не заметил никаких признаков обитания здесь человека или животных.
Нет, растительности кругом полно, по большей части то были деревья и трава. Но, очевидно, есть зелень было просто некому. Впрочем, еще рано делать выводы. Неизвестно, что он увидит, прибыв к месту, где проводилось собрание.
Далеко впереди, во впадине между двумя холмами, сверкнуло что-то блестящее, металлическое.
– Что это? – спросил он.
– Круглый Дом, – ответил Уэйн. – Мы называем его Большим залом для собраний. Вон, погляди-ка! Уже собираются.
Круглый Дом оказался действительно круглым строением, одноэтажным, открытым всем ветрам и стоящим на высоких опорах. Вокруг был красивый сад из деревьев и кустарника. У входа кружило штук двадцать машин. Сперва Хеллман слышал лишь рокот их моторов и только потом начал различать слова, которыми они обменивались. За Круглым Домом находился просторный двор, обнесенный изгородью. Там стояло несколько огромных металлических созданий, столь необычных и грозных на вид, что у Хеллмана даже дыхание перехватило. Они возвышались над охотниками за машинами и напоминали механическую версию бронтозавров. У самой изгороди вертелись еще какие-то сооружения.
Уэйн приблизился. Охотники за машинами увидели сидящего у него на спине Хеллмана и тут же умолкли.
– Здорово, Джеф, – сказал Уэйн. – Привет, Билл! Мое почтение, Скитер.
– Привет, Уэйн, – ответили они.
– Теперь можешь слезть, – сказал Уэйн Хеллману.
Хеллман соскользнул со спины охотника. Приятно было почувствовать под ногами твердую землю, хотя вид и размеры других охотников просто подавляли.
– Чего это ты притащил сюда, а, Уэйн? – спросил один из них.
– Сам видишь, – ответил тот. – Человека.
– Да, так и есть, человек, – сказал охотник по имени Джеф. – Давненько не видел я этих созданий.
– Да, почти все уже повывелись, – согласился Уэйн. – Есть что-нибудь выпить, а, ребята?
Один из охотников протянул костлявую лапу и указал на сорокагаллонную бочку, стоявшую чуть в стороне, под деревьями.
– Попробуй вот это. Лестер прислал, домашнего приготовления.
– А что, сам Лестер не приедет, что ли?
– Боюсь, что нет. Завелась какая-то гниль в контрольных кабелях. Теперь практически калека.
Уэйн подошел к бочке. Выдвинул трубку и опустил ее внутрь. Все остальные наблюдали за тем, как быстро понижается уровень жидкости, находившейся там.
– Эй, Уэйн! Что-то ты увлекся! Надо ведь и остальным что-то оставить.
Наконец Уэйн вынул из бочки трубку.
– Уф! – сказал он. – А она у него забористая, эта штука!
– Еще бы! Триста градусов крепости и ароматизирована корицей. Эй, человек, хочешь попробовать?
– Пожалуй, нет. Как бы мне от нее не окочуриться, – сказал Хеллман.
Охотники грубо заржали.
– Где, черт возьми, ты его откопал, а, Уэйн?
– Нашел в прериях, – ответит тот. – А его хозяин все еще торчит на корабле.
– А чего он с вами не пришел?
– Да почем мне знать. Может, он стационарный.
– И чего собираешься с ним делать?
– Это будет решать Исполнительный Совет, – сказал Уэйн.
– А он сам говорить-то умеет? – спросил охотник по имени Скитер.
– Конечно, умею, – сказал Хеллман.
Хеллмана так и подмывало поставить на место этого нахального и бойкого типа. Но в этот момент внутри Дома началось какое-то движение и на лужайку у входа вышли два робота. Их рамочные каркасы и подпорки были выкрашены в синий цвет, а верхняя часть – в красный. И еще корпус испещряли какие-то черные знаки и символы. Очевидно, то были чиновники высокого ранга.
– Вождь прислал нас, – сказал один из них Уэйну. – Он узнал, что ты вроде бы привел в лагерь человека.
– Новости распространяются быстро, верно? – заметил Уэйн.
– Ты же знаешь, Уэйн, это против правил.
Уэйн покачал большой головой.
– Да, случается такое нечасто. Но чтоб это было против правил… я что-то не слышал.
– Так вот, теперь знаешь. Мы должны отвести его на допрос.
– Понятное дело.
– Идем с нами, человек, – сказал один из роботов-чиновников.
Хеллману ничего не оставалось делать, как подчиниться приказу. Он не мог тягаться с роботами ни скоростью, ни силой. Единственным его оружием оставался разум. Однако в данной ситуации даже разум мало чем мог помочь.
Больше всего Хеллмана волновало следующее. Отчего это роботы-охотники настроены против людей?
И как получилось, что вывелась такая странная новая порода? Есть ли еще люди на этой планете? Или же роботы-охотники перебили их всех до одного?
Одно из зданий служило, по всей видимости, тюрьмой. В отличие от Круглого Дома оно было закрытым, и в нем имелась дверь с большим навесным замком.
Один из красно-синих чиновников, или охранников, или бог знает кем он там был, отпер замок и распахнул перед Хеллманом дверь.
– И долго вы собираетесь здесь меня держать? – спросил Хеллман.
– Тебе сообщат о решении Совета, – и они заперли за ним дверь.
Хеллман оказался в большой комнате, стены которой были сделаны из гальванизированного железа.
Окошки располагались высоко, почти под самым потолком. Застеклены они не были. И мебели в комнате тоже никакой не было. Очевидно, эти роботы не пользовались ни кроватями, ни стульями. Здесь стояло лишь некое подобие низеньких металлических столов.
Хеллман огляделся и, когда глаза его освоились с царившим в комнате полумраком, вдруг заметил в углу какие-то мигающие огоньки. И пошел посмотреть, что там такое.
В углу находился робот. Совсем маленький, не выше пяти футов роста. И стройный. У него имелась голова, сделанная из какого-то светлого металла, а также руки и ноги – наподобие человеческих. Создание молча и пристально наблюдало за ним, и Хеллман слегка занервничал.
– Привет, – сказал он наконец. – Я Том Хеллман. А ты кто?
Робот не ответил.
– Ты что же, не умеешь говорить? – спросил Хеллман. – Ты говоришь по-английски?
Никакого ответа от робота не последовало, однако он по-прежнему не сводил с него глаз. Один глаз был красный, другой – зеленый.
– Замечательно, – пробормотал Хеллман. – Заперли меня здесь с каким-то чучелом.
Тут он заметил, что робот царапает что-то на земляном полу пальцем ступни. Хеллман подошел поближе и прочитал следующее: «Стены имеют уши».
Он поднял глаза на робота. Тот смотрел на него многозначительно строго.
– Что теперь будет? – еле слышно прошептал Хеллман.
Робот нацарапал в ответ: «Скоро узнаем».
Похоже, робот был не слишком расположен к общению. Хеллман отошел в другой угол комнаты и растянулся на полу. Теперь он был уже по-настоящему голоден. Собираются они его кормить или нет? А главное, если собираются, то чем? На улице начало темнеть. И вот спустя какое-то время Хеллман задремал.
Уснул, и ему приснились странные грозного вида существа, налетающие из тьмы, с высоты ночного неба.
Он пытался объяснить им, что ни в чем не виноват, но вот в чем именно они его обвиняли, никак не мог сообразить.
Он проснулся и увидел, что дверь в темницу распахнулась. И подумал сперва, что ему пришли сказать, какое принято решение. Но, как оказалось, ему принесли поесть. Обед состоял исключительно из фруктов и орехов. Он никогда не видел и не пробовал ничего подобного, но выглядели они вполне съедобными. Принесли ему и воду. В жестяных банках из-под машинного масла, но они были тщательно отмыты, и маслом совсем не пахло. Позже Хеллман узнал, что на самом деле в них никакое масло не хранилось, хотя название его значилось на банках. Откуда ему было знать, что у охотников есть свои традиции и церемонии и что многие предметы домашнего обихода они склонны украшать приятными их сердцу словами и символами.
Роботы, которые принесли еду и питье, ни на какие вопросы не отвечали. Стояли и молча ждали, когда Хеллман закончит с трапезой. Ему показалось, что они наблюдают за ним с любопытством. Но он так проголодался, что решил не обращать внимания и вскоре съел все до крошки. Они забрали плоские оловянные тарелки, на которых принесли еду, а жестянки с водой оставили. И удалились.
Время шло. Часов у Хеллмана не было, а связаться с бортовым компьютером и узнать, который теперь час, он не мог. По приблизительным его подсчетам, прошло уже несколько часов. Его все больше раздражал робот, запертый с ним в той же комнате. Он тихо и абсолютно неподвижно сидел в углу и, похоже, впал в полное оцепенение.
Наконец Хеллману все это надоело. Скука может подвигнуть человека на самые отчаянные поступки.
И вот он подошел к роботу и приказал:
– А ну, говори что-нибудь!
Робот приоткрыл красный глаз. Потом зеленый.
Взглянул на Хеллмана и покачал головой. Что, очевидно, означало «нет».
– Потому, что они подслушивают нас, да?
Робот кивнул в знак подтверждения.
– Да какая нам, собственно, разница, подслушивают или нет?!
Робот отчаянно и суетливо замахал руками. Значение этих жестов Хеллман интерпретировал так: «Ты просто не понимаешь».
– Я просто не понимаю, да? – спросил он.
Робот кивнул.
– Но как я могу понять, если ты ничего не объясняешь?
Робот пожал плечами. Тоже вполне понятный и универсальный жест, означавший «Что я могу поделать?»
– Тогда я тебе подскажу, – Хеллман говорил шепотом, но в голосе его слышался еле сдерживаемый гнев. – Ты меня слышишь?
Робот закивал.
– Если не начнешь говорить сейчас же, вырву тебе один глаз. Ну, скажем, вот этот, зеленый. Потом опять задам вопрос. А если и на него не ответишь, вырву второй, красный! Ясно тебе?
Робот молча смотрел на него. Только теперь Хеллман заметил, какое подвижное у него лицо. Оно вовсе не было сделано из цельного куска металла, нет. Оно было собрано из множества крохотных пластин, и каждая пластина была размером около квадратного дюйма, и каждая могла двигаться. Это было лицо, способное отражать мысли, чувства и настроения. И в этот самый момент на лице робота отражался самый неподдельный страх. А также недоверие и гнев, в то время как Хеллман надвигался на него со зверским выражением на лице.
– Не надо насилия, – сказал робот.
– Вот и чудесно. И причин хранить молчание тоже нет, верно?
– Думаю, нет, – ответил робот. – Просто мне сперва показалось, что лучше нам с тобой не разговаривать. А то охотники за машинами еще могут подумать, что мы замышляем против них заговор.
– С чего бы это им думать такое?
– Неужто ты еще не понял, что обитающие здесь, на планете Ньюстарт, существа крайне чувствительно реагируют на появление пришельцев. Эти охотники за машинами – очень подозрительные люди.
– Никакие они не люди, – сказал Хеллман. – Они роботы.
– Поскольку наделенные интеллектом роботы обладают теми же возможностями, что и люди, то мы уже не проводим больше различий между ними и людьми. Это, знаете ли, очень предвзятый и расистский подход.
– Хорошо, не буду, – сказал Хеллман. – Я всегда очень позитивно воспринимаю критику. Так ты говоришь, они подозрительны?
– Но ведь это и понятно, разве нет? Они отделяют себя от принятого на Ньюстарте образа жизни и развития. А все изолированные группы подвержены ксенофобии.
– Гляжу, ты знаешь много хитрых словечек, – заметил Хеллман.
– Я должен. Ведь я по профессии библиотекарь.
– Мне показалось, эти охотники не испытывают особой любви к чтению.
– Я работал библиотекарем не здесь, – робот тихо и печально усмехнулся. – Я вообще не из этого племени. Я работал в Центральной библиотеке в Роботсвиле.
– Роботсвиле? Это что же, город такой?
– Самый крупный город на Ньюстарте. Ты наверняка о нем слышал.
– Да я вообще не из этих краев, – сказал Хеллман. – Я с планеты Земля.
– Ты с другой планеты? – робот сел и изумленно уставился на Хеллмана. – И как же ты сюда попал?
– Ну, очень просто. Прилетел на космическом корабле.
– Угу… – протянул робот.
– Не понял?
– «Угу» – это очень распространенное в Роботсвиле выражение. Означает, что тут открывается очень много самых разнообразных возможностей.
– И в чем же они конкретно заключаются?
– Видишь ли, ситуация сейчас на Ньюстарте напряженная. Творится масса самых разных вещей. И твое прибытие может иметь самые непредсказуемые последствия.
– О чем это ты? Что у вас происходит?
Тут Хеллман услышал, как в замке поворачивается ключ.
– Боюсь, у меня уже нет времени тебе рассказать, – шепнул робот. – Бог знает, какую судьбу уготовили нам эти варвары. Кстати, забыл представиться. Я Хорхе, – он произнес это имя с настоящим испанским акцентом.
– Хорхе? Как Хорхе Луис Борхес? – спросил Хеллман. Терпения у него хватало лишь на чтение коротких рассказов, а потому этого писателя он знал.
– Да. Он считается святым, покровителем всех библиотекарей.
Дверь отворилась. В помещение ввалились два охотника. Двигались они неуклюже. Грация и быстрота, с которой эти создания перемещались в открытом пространстве, тут же покидала их, стоило попасть в тесное помещение.
– Идем с нами, – сказал один из них Хеллману. – Совет обсудил проблему и хочет теперь с тобой поговорить.
– А как же мой приятель Хорхе?
– Им тоже займутся в свое время.
Сама поза библиотекаря, казалось, говорила о том, что ему есть что скрывать. И Хеллману страшно хотелось знать, что же это. Но времени на расспросы и размышления не было, и он покорно затрусил вслед за охотниками.
Они провели его к месту заседаний. Находилось оно на плоской круглой скале с выровненной поверхностью и примерно фута на три возвышалось над землей.
Подняться туда можно было по земляному настилу.
Там уже собрались охотники за машинами. Они двигались по этой площадке, напоминавшей огромную парковочную стоянку. В центре возвышался куб. На нем стояли четыре или пять охотников. Очевидно, они были здесь главные.
Хеллмана подвели к большому каменному пьедесталу, куда вела спиралеобразная лестница. Поднявшись по ней, он оказался на одном уровне с пятью главными охотниками.
Внешне они не слишком отличались от остальных, однако с первого же взгляда становилось ясно, что они представляют власть. Они были несколько крупней остальных, и тела их были покрыты более густым орнаментом, в основном желтоватых оттенков. У некоторых свисали с шей подобия блестящих ожерелий. Приглядевшись, Хеллман увидел, что сделаны они из мини-моделей автомобильных капотов старого образца.
Самого главного охотника тоже можно было определить сразу. Он сидел в центре на возвышении прямоугольной формы. Он был раза в три больше окружавших его советников – и выкрашен в темно-синий цвет с серебряными вкраплениями.
И вот судья в серебряно-синей мантии заговорил:
– Я, Пожиратель Машин, Старший Вождь племени охотников. А это мои помощники, судьи. С какой целью ты явился сюда, Том Хеллман? Мы уже знаем, что ты прибыл к нам на космическом корабле. Зачем ты прилетел на Ньюстарт?
– Да просто по ошибке, – ответил Хеллман. – Разладилось кое-что на борту.
– Подобный ответ неприемлем. Когда люди хотят чего-то добиться, они ошибок не делают.
– Вы, вероятно, не слишком хорошо знаете людей, – сказал Хеллман. – Это была самая настоящая ошибка. Не верите мне, спросите у бортового компьютера.
– Один из наших разведчиков пытался связаться с ним, – сказал Пожиратель Машин. – И сообщил, что у него нет кода доступа. Правда, он не объяснил, что это за штука такая.
– Код доступа – это комбинация из девяти цифр. Она защищает информацию, содержащуюся в компьютере, от непрошеного вторжения.
– Но разве не сам компьютер решает, стоит ему делиться этой информацией или нет? – спросил Пожиратель Машин.
– Может, и мог бы, – ответил Хеллман. – Но у нас на Земле такие штуки не приняты.
Роботы зашептались. Затем Пожиратель Машин сказал:
– Прошло много лет с тех пор, как в наших краях последний раз бывали люди. Эта часть планеты принадлежит исключительно нам, охотникам за машинами. Мы не лезем к людям на их территорию и не хотим, чтобы они лезли к нам. Такой порядок существует уже давно, с тех пор как Великий Выдумщик разделил все виды по степени интеллекта и велел каждому из них плодиться и размножаться согласно его великому замыслу. Кое-кто из наших охотников хотел убить тебя, а заодно – и этого чужака, библиотекаря, который называет себя Хорхе. Совершенно дебильное, несолидное, на мой взгляд, имя. Такими именами принято называть друг друга в Роботсвиле, жители которого очень много о себе возомнили. Но Старейшины решили не в пользу насилия. Договор, согласно которому управляется наша планета, не одобряет применения силы, ну разве что в исключительных обстоятельствах. Ты можешь идти, Хеллман. Ты и твой Хорхе тоже. И советую тебе до наступления ночи убраться с нашей территории. Иначе тебя могут сожрать гиеноиды.
– Но как и куда мне идти? Я же не могу вернуться к кораблю пешком.
– Раз Уэйн 1332А привез тебя сюда, – сказал Пожиратель Машин, – он тебя и отвезет. Договорились, Уэйн?
Снизу, оттуда, где собрались охотники, послышался оглушительный шум, напоминавший разрывы патронов в казенной части ружья. Лишь через минуту до Хеллмана дошло, что это был смех.
– Ты уж извини, Уэйн, что так получилось, – сказал Хеллман. Они с Хорхе вскарабкались на робота и старались держаться крепко.
– Да мне в общем-то до лампочки, – заметил Уэйн. – Не больно-то я люблю торчать на разных там собраниях, есть на свете занятия и поинтереснее. Иногда, конечно, начальство собирает нас по срочному делу. Но большую часть времени мы проводим здесь, в каменных прериях.
И далее Хеллман узнал от Уэйна, что охотники живут в этих краях, на бесплодных землях Северо-Западных предгорий и в каменных прериях очень и очень давно, насколько себя помнят. Тут встрял Хорхе и заявил, что все это полное вранье. Ну, может, и не вранье, а полуправда. Поскольку охотники обитают здесь всего лишь лет сто, как, впрочем, и все остальные.
Уэйн сказал, что спорить с библиотекарем у него нет ни малейшего желания, однако эти городские роботы больно много о себе воображают и много чего не знают. Хеллману стало любопытно, что ж это за создания – городские роботы.
– У вас что, в городах одни роботы, а людей нету? – спросил он у Хорхе.
– Я ведь уже говорил тебе, все мы люди.
– Да нет. Я имею в виду таких людей, ну, как, допустим, я. Человеки. Люди из плоти и крови. Ты понял?
– Если ты имеешь в виду так называемых натуральных людей, то их там нет. Во всяком случае, у нас в Роботсвиле. Мы от них отделились. Так лучше для всех. Когда жили вместе, не очень-то ладили. Какое-то время пытались наладить производство андроидов из плоти и крови, ну, знаешь, это такие роботы с телами из протоплазмы. Но выглядели они как-то уж совсем неэстетично.
– Вот уж не думал, что вас волнуют вопросы эстетики, – заметил Хеллман.
– Но ведь это и есть самое главное после того, как удастся решить проблемы эксплуатации, поддержания жизнеобеспечения и замены отдельных частей, – ответил Хорхе.
– Да, наверное, – согласился Хеллман. – А ты знаешь, как люди попали на эту планету?
– Конечно. Нас поселил здесь Великий Выдумщик. После того как разделил все виды по уровням интеллекта и дал каждому по участку земли и всего того, что на ней произрастает и имеется.
– И давно это было? – спросил Хеллман.
– О, очень давно. Еще до начала всех начал и отсчета времени.
И Хорхе поведал Хеллману историю Мироздания, которая в разных своих вариантах была известна всем и каждому, обитающему на планете Ньюстарт. О том, как Великий Выдумщик, существо, состоящее из металла, плоти и духа в равных долях, породил все расы и разновидности и наблюдал за тем, как они воюют друг с другом. И как потом решил, что все это очень плохо и неправильно. Тогда Великий Выдумщик начал придумывать разные планы спасения. Сперва пытался сделать главными людей. Но ничего хорошего из этого не получилось. Потом позволил управлять роботам. Но и из этого тоже ничего путного не вышло. И вот, наконец, он разделил планету Ньюстарт на равные части.
«Теперь у каждого из вас есть свое место, – сказал Великий Выдумщик. – Расходитесь по своим углам и живите мирно».
И все виды и разновидности разошлись по своим местам, и каждый отныне жил со своим племенем и делил с ним судьбу. Людям достались зеленые места, где они могли выращивать разные растения. Роботы раскололись на несколько групп. Одна из групп стала охотниками за машинами. Им не хотелось жить в городах. Они отрицали саму необходимость дальнейшего технического усовершенствования роботов. Они считали, что жизнь ценна уже сама по себе и ни к чему ее совершенствовать. Тут настало время выбирать себе внешность. Охотники сами избрали себе свой нынешний облик. Он позволял им быстро двигаться, быть выносливыми и крепкими. Они изначально были запрограммированы и нацелены на жизнь в пустынных местах. А Великий Выдумщик заселил для них эти края расой автомобилей, прямых потомков авто, которыми некогда пользовались на Земле.
Машины сбивались в стада, как скот, было их тогда великое множество. И убивать их не считалось грехом, поскольку они не были наделены достаточным интеллектом. А охотники были запрограммированы таким образом, что считали внутренности этих машин самым настоящим деликатесом. Вначале каждая из групп имела право сама избрать себе модель этичного поведения. Опирались все эти модели, разумеется, на древние, присущие старым временам и человеку, поскольку что еще есть интеллект, как не способность самостоятельно делать выбор, когда речь идет о программировании? И в целом то была хорошая жизнь. Но, с точки зрения обитавших в городах роботов, несколько тупиковая, поскольку она отсекала саму возможность эволюции машин. И кочевая модель была, конечно, не плоха сама по себе, но ограниченна.
– Понимаешь, – продолжал свой рассказ Хорхе, подпрыгивая на спине Уэйна вместе с Хеллманом, – кое-кто из нас верил, что жизнь есть искусство, которому следует непрестанно учиться. И мы верили, что способны учиться. Мы всю свою жизнь посвятили поискам следующей ступени.
Похоже, Уэйну надоела вся эта болтовня. Да этот библиотекарь не иначе как сумасшедший. Что может быть лучше, чем мчаться по прериям и убивать машины? И он заметил, что никаких моральных проблем у охотников при этом не возникает, поскольку машины, которых они убивают и едят, не наделены достаточным разумом. И просто не соображают, что с ними происходит. К тому же у них отсутствуют болевые точки.
Они продвигались по узкой расселине, которую тесно обступили со всех сторон скалы с заостренными вершинами. Внезапно Уэйн остановился и выдвинул антенны. Повертел ими в разных направлениях, и внутри в корпусе под броней у него что-то защелкало или затикало.
– В чем дело? – спросил Хеллман.
– Боюсь, что впереди нас ждут неприятности, – сказал Уэйн. Резко развернулся и затрусил обратно.
Ярдов через пятьдесят остановился снова.
– Ну, а что на сей раз? – спросил Хеллман.
– Они со всех сторон.
– Кто со всех сторон? Опять эти поганые гиеноиды?
– Гиеноиды – это пустяки, – ответил Уэйн. – Нет, боюсь, тут дело куда серьезнее.
– Что случилось и кто нам угрожает? – спросил Хорхе.
– Мне кажется, это группа дельтоидов.
– Как такое может быть? – удивился Хорхе. – Ведь дельтоиды обитают гораздо южнее, в Механиксвилле и Гаскетауне.
– Понятия не имею, что они здесь делают, – сказал Уэйн. – Может, сами их спросите? Похоже, они окружили нас со всех сторон.
На подвижном личике Хорхе отразилась тревога.
– Да храни нас Великий Выдумщик!
– В чем, черт возьми, дело? – воскликнул Хеллман. – Чего это вы оба вдруг скисли?
– Дельтоиды… они совсем не похожи на всех остальных, – сказал ему Уэйн.
– Они не роботы?
– Нет, почему же, роботы. Только когда Великий Выдумщик создавал их, у него не заладилось что-то с условными рефлексами. Или же он сделал их такими нарочно. Во всяком случае, именно этого мнения придерживается Черная Звезда, церковь дельтоидов.
– И что же такое сделал с ними Великий Выдумщик? – не отставал Хеллман.
– Он научил их испытывать удовольствие от убийства, – ответил Хорхе.
– Держитесь крепче, ребята, – сказал Уэйн. – Попробуем перебраться через те скалы. Это единственный выход отсюда.
– И ты сможешь влезть на такую отвесную скалу? – удивился Хеллман.
– Сейчас выясним, – ответил Уэйн.
– Но ведь и вы тоже убиваете, – заметил Хеллман.
– Да. Но только машины. Дельтоидам же нравится убивать создания, наделенные интеллектом.
И он начал карабкаться вверх по почти отвесной скале, под которой затаилась группа машин в камуфляжной раскраске. Они пристально наблюдали за своими потенциальными жертвами.
Три раза Уэйн пытался преодолеть препятствие, и все три раза ему не хватало буквально нескольких сантиметров, чтоб забраться наверх. Лишь высочайшее мастерство, цепкость и исключительное чувство равновесия, присущие охотнику, не давали им всем скатиться вниз. Похоже, дельтоиды вовсе не спешили атаковать их, и Уэйн недоумевал, отчего они не выбрали столь удобный момент для нападения. Но причины этому выяснились несколько позже, когда все они уже находились в безопасности.
Но все это было потом, а сейчас они оказались просто в отчаянной ситуации. И Уэйн то и дело оборачивался, решая, не настал ли момент схватиться с врагом врукопашную. Хеллман и Хорхе помалкивали. Да и что им еще оставалось? Решения сейчас принимал только Уэйн. Бедняга, он едва не сорвался, когда земля вдруг поползла под его ногами. Дельтоиды заметили это и с шумом завели моторы – они опасались, как бы он не свалился им на головы. Но и им тоже досталось, казалось, вся земля вокруг разверзлась и готова была поглотить все и вся. Хеллману с Хорхе ничего не оставалось, как мертвой хваткой вцепиться в Уэйна и держаться из последних сил. Сам же Уэйн, оскальзываясь и спотыкаясь, стремился прорваться вперед. Но почва вокруг ходила ходуном, и Хеллман почувствовал, как его с ног до головы обдает пылью и мелкими камнями. И тут он вырубился.
Проснулся он от звона будильника.
Будильник?..
Хеллман открыл глаза. Он лежал в просторной постели, укрытый розово-голубым одеялом. А под головой – пышные и мягкие подушки. Рядом, на тумбочке, стоял будильник. Он и издавал этот пронзительный звон.
Хеллман нажал на кнопку и выключил звонок.
– Как самочувствие? – спросил чей-то голос.
Хеллман обернулся. Справа в большом уютном кресле сидела женщина. Молодая женщина. Можно даже сказать – очень привлекательная молодая женщина в оранжево-желтом одеянии. Кудрявые светлые волосы, серые глаза… Смотрели они на Хеллмана строго.
– Я в порядке, – пробормотал Хеллман. – Но кто вы?
– Я Дана, – ответила женщина.
– Я пленник? – спросил Хеллман.
Она рассмеялась.
– О боже, нет, конечно! Просто я работаю на этих людей. Вы в Пойктесме.
– Последнее, что помню, это как земля расступилась и…
– Да. И вы провалились в Пойктесме.
– А что с дельтоидами?
– Особой любви между дельтоидами и роботами Пойктесме не наблюдается. Пойктесмичи делают им строгий выговор за то, что вторглись на чужую территорию, и отсылают обратно. И дельтоидам приходится повиноваться, потому что это нарушение закона. Меня всегда смешит, когда наглые и самоуверенные дельтоиды удирают отсюда, поджав хвосты.
– Хвосты?
– Да, у дельтоидов есть хвосты.
– А я, знаете, как-то не разглядел, просто времени не хватило, сказал Хеллман.
– Поверьте мне, у них действительно есть хвосты. Нет, есть и другая разновидность, бесхвостые альбиносы, но те обитают по большей части в долине Лемуртон. А это в целых восьмистах варсках отсюда.
– А варск – это сколько?
– Ну, один варск приблизительно равен земной миле. А еще равен пяти тысячам двумстам восьмидесяти юпам.
– То есть, по-нашему, футам, да?
– Да. Приблизительно.
– Но как же они умудрились провалиться в Пойктесме? Разве не знали, куда могут попасть?
– Откуда им знать! Ведь Пойктесме – это один из подземных городов!
– Ах, ну да, как глупо! – воскликнул Хеллман. – Подземный город! Как же это я сразу не догадался?
– Вы надо мной смеетесь, – сказала женщина.
– Ну, если и да, то так, совсем чуть-чуть. Я так понял, земля разверзается и позволяет провалиться в этот самый подземный город в тот момент, когда дельтоиды, того и гляди, схватят или убьют охотника за машинами, верно?
– Совершенно верно. Земная кора в этом месте совсем тонкая. Они это знают и обычно не суются в такие места. Вся эта территория целиком отдана в распоряжение пойктесмичей. И уж они выбирают, где им удобней жить, – на земле или под землей.
– Ну, вот кое-что прояснилось, – сказал Хеллман. – И где же они проживают, эти самые пойктесмичи?
– Ну как где. Здесь, разумеется. Я же сказала, вы в Пойктесме.
Хеллман огляделся по сторонам. Он ничего не понимал. Затем до него вдруг дошло.
– Так вы хотите сказать, это комната?..
– Не только комната, но и весь дом. Да, пойктесмичи – это роботы, изготовляющие дома.
И далее Хеллман узнал, что пойктесмичи начинают свое существование в виде крошечных металлических сфер, внутри которых находились столь же миниатюрные подвижные части, а также нечто вроде карликовой химической фабрики. И вот, развиваясь, они как бы разворачиваются, медленно и неуклонно создают вокруг себя домик. Они – настоящие мастера по работе с камнем и деревом. В более зрелом возрасте пойктесмичи изготавливают кирпичи, обжигаемые в собственной, встроенной в них печи. В среднем каждый такой робот может построить шести-, а то и восьмикомнатный дом. И естественно, что вначале сделанные ими дома не отличаются особой архитектурной сложностью в виде разных там ниш, комнат-«фонарей», портиков и прочее. Ведь они были вынуждены таскать на себе эти дома да еще раз в год производить перекраску. Но заложенные в них программы плюс присущий им изначально расовый фактор управления (сокращенно РФП) позволяют производить все более и более совершенные конструкции. Селятся они в основном на окраинах, причем каждый пойктесмич занимает выделенный ему акр земли. По ночам, согласно древней традиции, на улицах зажигаются фонари, а в окнах появляется свет.
Есть у пойктесмичей и свои развлечения. Театр и то, что они называли домом с движущимися картинками.
Но никаких картин там не показывают, поскольку пойктесмичи так и не овладели искусством создания кино.
Да и потом, кому здесь ходить в театр? По сути, пойктесмичи являли собой симбиозную расу, но у них не было, что называется, партнера по симбиозу.
– Поэтому вы и оказались здесь? – спросил Хеллман у Даны. – Чтоб жить с ними в симбиозе, в одном из домов?
– О нет, я консультант по дизайну, – ответила девушка. – Они страшно привередливы, особенно когда речь заходит о ковриках и занавесках. И еще импортируют вазы, покупают их у людей. Поскольку изготовление ваз изначально не входит в их программу.
– А когда можно будет встретиться с одним из них?
– Они хотели, чтоб вы сперва пришли в себя.
– Как это мило с их стороны.
– О, не обольщайтесь, у них есть на то свои причины. У пойктесмичей на все имеются свои причины.
Хеллман спросил, что произошло с библиотекарем и Уэйном, ибо считал отныне их обоих своими друзьями. Но Дана или ничего не знала об их судьбе, или же просто не хотела говорить.
Какое-то время Хеллман тревожился о них, но потом подумал, что, пожалуй, нет смысла. Ведь оба его друга сделаны из металла и способны за себя постоять.
Дана рассказала ему о своих друзьях и семье. Все они остались на Зоо-Хилл. Вообще ей не очень нравилось прямо отвечать на вопросы Хеллмана, предпочитала говорить намеками. И еще очень любила вспоминать. Из того, что она говорила, у Хеллмана создалась некая идиллическая картина, примерно так представлял он себе жизнь полинезийцев или хиппи. Люди не перетруждались. У них были сады и поля, но работали на них исключительно роботы. По большей части на такие работы нанимали молодых роботов из городов Ньюстарта. Эти роботы считали, что в человеке есть что-то благородное. Остальные роботы называли их гуманистами. Но чего ожидать от молодых… Все они неисправимые фантазеры!
Хеллман поднялся с постели и принялся бродить по дому. Очень славный и уютный дом. И все в нем было автоматическое. Пойктесмичи, у которых самой природой было заложено самое серьезное и трепетное отношение к дому, делали все исключительно тщательно.
Мало того, они научились предвидеть нужды обитателей дома. Дом готовил для Хеллмана изумительно вкусные и разнообразные блюда. Откуда он брал говядину для ростбифа или же киви, Хеллман не спрашивал.
Знать слишком много здесь считалось дурным тоном.
В каждом доме был собственный, присущий только ему климат, в каждом дворе находился плавательный бассейн. И хотя весь этот рай размещался под землей, специальные лампы обеспечивали почти дневное освещение.
Вскоре Хеллман очень привязался к Дане. Считал ее немного глуповатой, но страшно милой.
В купальнике она выглядела просто сногсшибательно. И не заставил себя ждать момент, когда Хеллман предложил ей заняться, мягко выражаясь, продолжением рода. Дескать, только я и ты, да мы с тобой, малышка, ну и все такое прочее. На что Дана ответила, что она бы с удовольствием, но нет и еще раз нет.
И когда Хеллман спросил почему, она сказала, что обязательно объяснит ему, но как-нибудь в другой раз.
И оба они засмеялись. Хеллману и прежде приходилось выслушивать от женщин нечто подобное. Тем не менее он по-прежнему очень любил Дану, да, похоже, что и сам нравился ей тоже. Хотя, возможно, это объяснялось тем, что он был в Пойктесме единственным мужчиной. Но она утверждала, что дело совсем не в том, что он ей очень и очень нравится, что он совсем не похож на других, что он прилетел с Земли, что эта планета ее всегда необыкновенно привлекала. И что, даже несмотря на то, что жила она на самом, что называется, краю Солнечной системы, всегда мечтала повидать Париж и Нью-Йорк.
Как-то раз Хеллман бесцельно расхаживал по гостиной. Даны не было, она отправилась в одну из своих таинственных поездок. Она никогда не говорила ему, куда едет. Просто улыбалась, немного виновато и одновременно вызывающе, и на все его расспросы отвечала одно: «Узнаешь позже, миленький». Это страшно раздражало Хеллмана, поскольку самому ему ехать было совершенно некуда. К тому же ему казалось, что девушка водит его за нос.
И вот он расхаживал по гостиной и впервые за все время заметил, что в одну из стен встроен телевизор с размером экрана примерно в тридцать дюймов. Может, он видел его и раньше, но как-то не обращал внимания. Хеллман обрадовался. Он очень соскучился по своим любимым шоу.
Он подошел к телевизору. Вроде бы самый обычный с виду телевизор. В нижней части рукоятка. Сгорая от любопытства, он повернул ее. Экран осветился, и на нем возникло лицо какой-то женщины.
– Привет, Хеллман, – сказала она. – Рада, что ты наконец решил побеседовать со мной.
– Я и понятия не имел, что ты там, – сказал Хеллман.
– Но где еще быть духу дома, как не в телеприемнике?
– Так вот, значит, как они выглядят, эти духи…
– Строго говоря, – сказала женщина, – мы никак не выглядим. Вернее, выглядим так, какими ты хочешь нас видеть. На самом деле я всего лишь часть дома. Вернее, сам дом. Но дом слишком велик и сложен, чтоб можно было сосредоточиться на беседе с ним. А потому мы, пойктесмичи, можем принимать любое обличье в соответствии с моделями, принятыми во Вселенной. Насколько я понимаю, ты прибыл с планеты Земля?
– Верно, – кивнул Хеллман. – И очень бы хотел вернуться обратно.
– Что ж, это возможно, – сказала она. – Это можно устроить. При условии сотрудничества с твоей стороны.
– Черт, да я всегда готов! – воскликнул Хеллман. – Что вы хотите, чтоб я сделал?
– Мы хотим убраться отсюда.
– Из Пойктесме?
– Да нет, идиот! Пойктесме – это мы. Мы хотим всем городом перебраться на твою планету под названием Земля.
– Но вы же не знаете, как устроена жизнь там, на Земле.
– А ты не знаешь, что творится здесь. У нас здесь очень серьезные неприятности, Хеллман. Скоро все полетит в тартарары. Мы, пойктесмичи, роботы-дома и мало что понимаем в войнах и всяких там странных эволюционных системах, которыми так озабочены некоторые обитающие тут люди.
– Так вы хотите, чтоб люди Земли выделили вам место?
– Именно. Причем не безвозмездно. Мы готовы рассчитаться с землянами. Будем сдавать себя людям в аренду.
– Что, правда, что ли?
– Ну, конечно! Ведь функция дома состоит в том, чтоб в нем жили. А на нашей планете никто не хочет в нас жить.
– Это почему?
– Я же сказала, они все здесь с ума посходили!
– Что ж, уверен, организовать это можно, – сказал Хеллман. – На Земле всегда не хватало хороших домов. Пошлем на вашу планету большие корабли, и они вывезут вас отсюда, вот и все.
– Замечательно!
– Значит, договорились. Когда начнем?
– Тут есть одна проблема. Сперва надо решить ее, а потом можно и начинать.
– Так и знал! – раздосадованно воскликнул Хеллман. – Да забудьте вы о своих проблемах. Помогите мне вернуться на корабль, а уж обо всем остальном я позабочусь.
– В том-то и состоит проблема. Твой корабль похитили и перевезли в Роботсвиль.
Все то время, что Хеллман путешествовал по планете с охотником Уэйном, обсерватории Роботсвиля ловили и считывали сигналы, начавшие поступать на Ньюстарт с того момента, как там потерпел аварию космический корабль. Для расшифровки их понадобилось немало усилий, поскольку сигналы, обозначавшие приземление корабля, поступали к ним и раньше, но, как правило, оказывались ложными. С учетом прежнего печального опыта Королевским астрономическом обществом была даже выдвинута теория, будто бы сигналы, призванные обозначать приземление корабля, на самом деле говорят о том, что никакого корабля нет и в помине. И на митинге, проходившем под девизом «Роботы за лучший и безопасный Роботсвиль», идея в целом получила одобрение. Однако приходилось прислушиваться и к мнению общественности. А она требовала, чтобы любые сигналы, поступающие из космоса, подлежали идентификации и расшифровке.
Итак, к месту поступления таинственных сигналов был послан Королевский гвардейский эскадрон под командованием полковника Троттера. Эскадрон состоял из солдат регулярной армии, добровольно избравших обличье кентавров – эдакие полулюди, полукони.
Вся эта конструкция была изготовлена из металла типа того, из которого на Земле делают оловянных солдатиков, и приводилась в движение маленькими встроенными моторчиками. Источник энергии был, разумеется, ядерный. Продукты атомного полураспада приводили в движение двигательные механизмы, а уж те в свою очередь – кентавров.
Эскадрон, собранный из роботов разных мастей (одни из них были гнедые, другие каштановые, третьи в яблочко, было даже несколько чалых и пегих), дружно выступил из города, бряцая уздечками и шпорами, и двинулся к тому месту, где находился корабль. Надо сказать, что кентавры испытывали страх – еще бы, ведь прежде им доводилось выступать только на парадах, и они понятия не имели, чего ждать от космического корабля, засланного к ним неизвестно откуда.
В город поступили запросы, в высоких сферах начались совещания. На городском митинге, в котором могли принимать участие все виды роботов с уровнем интеллекта не ниже семи («шестерки» тогда еще только боролись за право голоса), было решено послать отряд саперов, которые помогли бы транспортировать корабль. Но, разумеется, только после того, как станут ясны его цели и намерения.
Они запросили бортовой компьютер. Тот назвал им свое имя, ранг и серийный номер, что и предписывалось делать по инструкции в подобной ситуации. Но он не имел права без местной команды говорить с кентаврами от своего имени, хотя намеками пытался дать им понять, что намерения у него самые мирные, что на борту корабля нет ни оружия, ни какого-либо враждебно настроенного существа. Роботы Роботсвиля были достаточно простодушны и наивны, чтоб поверить этим утверждениям, а потому без долгих размышлений соорудили прямо на месте грузовик с плоской платформой, куда и погрузили корабль с помощью хитроумной системы из веревок и лебедок. И отвезли его в город.
– Что ж, – заметил Хеллман, – все очень просто. Вы доставляете меня в Роботсвиль, где я получаю свой корабль обратно. А уж потом, по прибытии на Землю, займусь вашей проблемой.
Лицо на экране выразило сомнение.
– К сожалению, мы не слишком популярны в Роботсвиле.
– Это почему?
– О, давай не будем сейчас вдаваться в подробности, – сказала женщина, она же домашний робот.
И Хеллман в очередной и не в последний раз убедился, что роботы тоже могут быть весьма уклончивы. А если запрограммировать их соответствующим образом, то и соврать не дураки.
Она сказала, что пойктесмичи обсудят это между собой, и отключилась. Экран погас. Самого Хеллмана этот разговор настроил на оптимистичный лад, и, когда Дана вернулась, он выложил ей все.
В ответ на это Дана заметила, что не слишком доверяет пойктесмичам, да и Хеллману тоже не советует.
Нет, она вовсе не собирается учить его жить. Да ей на самом деле все равно, что он думает по тому или иному поводу. Просто он должен понимать, что ее мнение о роботах вырабатывалось долгими и нелегкими годами жизни бок о бок с этими существами. Уж она нагляделась на все их обычаи и манеры. К тому же у нее есть друзья, посвятившие немало времени и сил наблюдениям за роботами. Нет, разумеется, мягко и иронично заметила она, вполне возможно, что Хеллман знает роботов куда лучше. Возможно также – да достаточно только увидеть его умные глаза, – что он знает в тысячу раз больше, чем известно ей, Дане, и ее народу.
В таком духе она рассуждала еще какое-то время. И сначала Хеллман решил, что Дана кажется такой странной только потому, что она чужая, с другой планеты. Но затем он решил, что даже для инопланетянки она, пожалуй, выглядит слишком странно. Вообще, подумал он, она малость тронутая, вот что.
Неким таинственным образом Дана узнала о существовании на планете Земля Голливуда, и от Хеллмана ей нужно было только одно – чтоб он рассказывал ей разные истории из жизни звезд и старлеток. Мало того, она потребовала от него детального описания китайского театра Граумана, хотя сам Хеллман сроду не бывал в Калифорнии. Ей также хотелось знать абсолютно все о Веронике Дейк. И Хеллману вдруг пришло в голову, что кое-что он все же о ней знает. Дана постоянно думала, что он лжет, и все время злилась, пока он не начинал развлекать ее разными байками.
Он рассказал ей, что Вероника Дейк была одной из сиамских близнецов. Сестер, Веронику и Шлемонику, отделили друг от друга путем операции. Причем операция эта была очень сложная, поскольку бедняжки срослись головами. После чего Веронике пришлось носить волосы зачесанными на одну сторону, чтоб спрятать под ними шрам. А Шлемонику отвезли в монастырь где-то в горах в Канаде. Вероника же целых три раза побывала замужем, причем один из ее мужей доводился двоюродным братом самому королю Зугу из Албании. Ну и так далее, в том же духе…
Каждую ночь Дана где-то пропадала, но каждое утро возвращалась и готовила ему кофе. Хеллман пытался ухаживать за ней. Но как-то не очень получалось, потому что дом не выпускал его из дома. К тому же у него совершенно не было денег, чтоб купить ей хоть какой-то подарочек. И даже если б были, он пока что не видел на этой планете ни одного магазина.
Дана твердила, что он ей очень нравится, но что теперь не самое подходящее время для романа. И Хеллман почему-то никак не мог заставить себя сказать ей: да черт с ним, с этим романом, давай просто ляжем в постель. Ему казалось, что он тем самым только все испортит и что такие штучки с Даной не пройдут. Дана же говорила, что подумает об отношениях с Хеллманом позже, когда оба они покинут эту планету, переберутся на Землю и приедут в Голливуд. Нет, она понимала, что уже не так молода, чтоб стать старлеткой. Но что ей мешает подумать о серьезной карьере актрисы?..
– Конечно, – кивал в ответ Хеллман. И почти все вечера проводил, сидя у окна и глядя на дома, выстроившиеся на противоположной стороне улицы. Там каждую ночь в окнах зажигались огни, но людей видно не было. Тренируются, думал Хеллман.
Как-то раз ночью он сидел на большом диване и мечтал о газете. И вдруг услышал какой-то странный звук. Доносился он откуда-то снизу, из подвала.
Он прислушался. Да! Точно, из подвала! И вот опять!..
Хеллман страшно заволновался, и у него возникло предчувствие – сейчас произойдет что-то важное.
Компьютер-домовой крепко спал. Эта дамочка погружалась в сон каждую ночь и не просыпалась до возвращения Даны. Но Хеллман все равно передвигался на цыпочках, опасаясь разбудить ее. Тихо поднялся он по ступенькам к двери, ведущей в подвал. Попробовал зажечь свет на лестнице. Выключатель не работал.
Странно, ведь дом очень заботился о том, чтоб в нем все было в порядке. Сверху он видел лишь половину лестницы, остальная ее часть скрывалась во тьме. И он начал спускаться вниз, придерживаясь рукой за перила, чтоб не упасть.
Внизу было немного светлее – из двери, ведущей в кухню, просачивался свет. Хеллман пробирался среди каких-то вещей, наваленных на полу. Он разглядел мяч для игры в волейбол, один роликовый конек, старую лампу с шелковым абажуром, лежавшую на боку. В углу были свалены кипы газет. Находился тут и стол для игры в пинг-понг, его покрывал толстый слой пыли.
Вдоль одной из стен были развешаны стамески – свет отливал на их острых краях. И тут он вновь услышал этот странный звук.
– Кто тут? – громким шепотом спросил Хеллман.
– Да тише ты! – шепнули в ответ.
Хеллман ощутил прилив раздражения. Последнее время ему то и дело приказывали заткнуться.
– Кто здесь? – спросил он уже нормальным голосом.
– Скажи, цифры 150182074 что-нибудь тебе говорят?
– Да, – ответил Хеллман. – Это код доступа в мой бортовой компьютер. Откуда он у тебя?
– Твой компьютер мне передал, – ответил голос.
– Зачем?
– Чтоб ты мне доверял. Видишь ли, сам он доверился мне. И попросил прийти тебе на помощь.
Милый, добрый старый компьютер!.. У Хеллмана потеплело на душе. Но затем ему показалось странным и даже настораживающим, что компьютер вдруг начал искать его. Каким это образом ему удалось самозапрограммироваться и решить, что Хеллману необходима помощь?.. Как это он осмелился пренебречь установленными правилами и сообщить какому-то роботу, или кто он там был, код доступа? Или же это обман? Что, если роботы из Роботсвиля расшифровали код доступа в компьютер и это всего лишь уловка, цель которой выманить Хеллмана из Пойктесме и захватить его?
– Как там поживает мой компьютер? – нарочито небрежным тоном осведомился Хеллман.
– О, прекрасно, с ним все в порядке. Но теперь не время обсуждать всякие пустяки. Он сказал, что в экстремальных ситуациях ты часто впадаешь в растерянность и не способен принять правильное решение. В то время как обычно соображаешь достаточно быстро. Но тебе придется решить, причем прямо сейчас, идешь ты со мной или нет.
– А куда это мы пойдем? – спросил Хеллман. – И что случилось с Уэйном и моим другом библиотекарем Хорхе?
– Я что, обязан следить за твоими роботами? Делаю что могу. Кстати, с ними вроде бы все в порядке, они в безопасности. Это у тебя проблемы.
– А как же Дана?
– Так ты предпочитаешь остаться с ней? Чтоб она каждое утро подавала тебе кофе?
– Да нет, есть в этой жизни и другие дела, – сказал Хеллман. – Ладно. Давай выбираться отсюда.
Было совсем темно, и своего спасителя Хеллман не видел. Однако голос раздавался где-то на уровне пояса, из чего Хеллман сделал вывод, что существо это размеров небольших. Скорее всего, робот. Во всяком случае, до сих пор он встречал на планете Ньюстарт только роботов, не считая, разумеется, Даны, да и насчет последней был не слишком уверен.
Спаситель бойко затрусил к печной дверце и открыл ее. Внутри танцевали язычки пламени. Тут робота наконец стало видно. Он был примерно трех футов в высоту и то ли носил парик, то ли просто у него была очень большая голова с густыми темными волосами.
Лицо умное и немного надменное, над верхней губой черные бандитские усики. Одет он был в твидовый пиджак и синие джинсы. Спину держал прямо, передвигался на двух конечностях. И еще он носил туфли на резиновой подошве. А также очки.
– Кстати, я Гарри, – представился робот. И перекинул одну ногу через открытую печную дверцу.
– Я туда не полезу, – сказал Хеллман.
– Да пламя-то ненастоящее, – успокоил его Гарри.
И перекинул вторую ногу. Хеллман осторожно протянул руку к огню. И тут же отдернул.
– Да оно жжет!
– Это искусственное пламя. Давай, Том, залезай, у нас просто нет времени! Кстати, твой компьютер предупредил о кое-каких особенностях твоего характера.
– Придется побеседовать с этим компьютером по душам, – проворчал Хеллман. Сунул одну ногу в печь, затем, видя, что все в порядке, – вторую.
– Что тут такое происходит? – спросил знакомый громкий голос. Это был дом. И тут вдруг в подвале вспыхнули все лампы. И затрезвонила сигнализация.
Хеллман набрал в грудь побольше воздуха и прыгнул вниз, в огонь.
Вокруг, куда ни глянь, яркое пламя. Оно гудело и бушевало, но не жгло, хотя давало тепло. Хеллмана совершенно заворожило это зрелище, все эти весело пляшущие язычки, обдававшие тело теплом. Он понял, от чего отказывается. В этом доме ему было уютно и покойно. Он будет скучать по вкусным блюдам, которые готовил ему дом. Да, уж что-что, а этот дом умел угодить человеку. Вполне возможно, что и на Земле в скором будущем появятся такие же дома. Лично он был только за. Мало того, можно заключить с Пойктесме выгодную сделку, продавать эти дома на Земле и здорово разбогатеть.
Но прежде надо выбраться отсюда. И поскорее уносить ноги с Ньюстарта. Ведь если все эти роботы действительно попали сюда с Дездемоны, стало быть, они или полностью отменили, или просто пренебрегают Тремя Законами Роботехники. И спецслужбы ни за что не разрешат импортировать их на Землю, если они способны убивать людей. Но с другой стороны, если здесь действительно обитают роботы с Дездемоны, вынашивающие в сердцах, вернее в схемах и чипах, мысль об убийстве, то ему светит очень приличное вознаграждение. Может, получив эти деньги, ему удастся вывезти отсюда Дану… Чертовски привлекательная девушка, и он просто уверен, что нравится ей, пусть даже она высказывала свои симпатии несколько неординарным образом.
Нет, вернувшись на корабль, он обязательно поговорит со своим компьютером. Как-то не очень достойно он себя ведет, раздает направо и налево код доступа.
Да, вроде бы чтоб защитить его, Хеллмана, но так ли это на самом деле?.. А что, если его компьютер оказался в руках у этих антисоциальных элементов планеты Ньюстарт и они его перепрограммировали? Может, и тут тоже приложили руку роботы? И вообще, какую роль играли они во всем этом?..
Хеллман размышлял, а вокруг ревело и гудело пламя. Он совершенно забыл, где находится. Видимо, то было защитной реакцией мозга на сложную ситуацию.
Правда, тут он начал замечать, что язычки пламени становятся меньше. Огонь умирал. И, обернувшись, Хеллман увидел, что рядом стоит робот Гарри, его спаситель.
– Зачем носишь очки? – спросил его Хеллман.
– О боже! Нашел о чем спрашивать в такой момент!
– И чего это вы, роботы, так часто поминаете господа бога? – спросил Хеллман. – Может, знаете о чем-то, чего я не знаю?
– Нет, твой компьютер действительно был прав, – сказал Гарри. – С тобой не соскучишься. Никогда не знаешь, что ты можешь выдать в следующую секунду. Ладно, вперед! Давай выбираться из этой печи. Готов побиться об заклад, ты, наверное, и есть хочешь, и пить, и спать тоже?
– Да. Особенно есть, – ответил Хеллман.
– Как это приятно, наверное, испытывать острое чувство голода. Мы, роботы, в течение долгого времени пытались вызвать у себя аппетит. Видишь ли, создавать человекообразные модели достаточно просто, а вот наделить их соответствующими качествами как-то не очень получается.
– А на кой вам все это? – спросил Хеллман. – Желания, эмоции, разные там чувства – все это только осложняет жизнь. Иногда это даже может убить.
– Да, – сказал Гарри. – Но зато как занимательно, как волнительно и интересно!
Хеллман подумал о Дане.
– Скажи-ка, а у тебя когда-нибудь возникало желание… ну, спариться с кем-то, а? Причем ты заведомо знаешь, что ничего хорошего из этого не получится, и все равно хочешь.
– Да нет, в общем-то нет, – ответил Гарри. – Мы научились симулировать всякие порочные ощущения, это не так уж и сложно. Но чтоб по-настоящему… Нет, пока не выходит. Но мы тут недавно запустили одну программу, экспериментальную. Там учтено все.
– Что все?
– Ну, все человеческие настроения, чувства, нюансы… Мы экспериментируем также размножение естественным путем. Ладно, об этом потом. Давай же, наконец, выбираться отсюда.
И вот оба они вышли из печи. И Хеллман увидел, что то была и не печь вовсе. Во всяком случае, не теперь. Может, она была ею раньше. А теперь он оказался в каком-то совершенно другом месте. Выйдя из маленькой дверцы, он оказался в саду. Вокруг деревья с пышными кронами, зеленый кустарник, полевые цветы.
– Нравится? – спросил его Гарри.
– Да, очень красиво. Это твой сад?
– Да. Люблю приходить сюда, когда позволяет время. Кстати, и этот сад тоже искусственный. Весь, целиком, до последней травинки.
– А почему бы не развести настоящий сад?
– Надо же нам как-то самовыражаться, – ответил Гарри. – Идем. Там у меня есть нечто вроде небольшого домика. Можешь попить и съесть завтрак. Можешь даже поспать. А потом продолжим.
– Продолжим что?
– Потом следующий этап. Боюсь, он будет посложнее.
А затем Гарри рассказал Хеллману, что проживает в Голлаг-Гарденс, так назывался один из районов Роботсвиля, расположенный возле южного моста через реку Висп. По профессии он был модельером. Хеллман удивился, он считал, что роботам одежда ни к чему.
– Ну, старые времена, когда права роботов ущемлялись благодаря расистским законам, установленным на Земле, давно миновали, – сказал Гарри. – Чего стоили одни только разговоры о том, что будто бы робот лишен творческой жилки! Смею заверить, я делаю свою работу куда лучше, чем большинство земных модельеров!
– Но для кого же ты моделируешь эту одежду? – спросил Хеллман.
– Как для кого? Для других роботов, разумеется.
– Ничего не понимаю! Сроду не слыхивал о роботе, который носил бы одежду.
– Да, я просмотрел литературу по этому предмету. О, как же наивны были люди в старые времена! Сами возлагали на роботов ответственнейшие задачи и в то же время позволяли им расхаживать голышом! Ну, скажи, какое создание, наделенное хоть каплей самоуважения и претензией называться цивилизованным существом, будет расхаживать голым?
Затем, после паузы, он заметил:
– Известие о твоем корабле произвело в городе эффект разорвавшейся бомбы. Ведь все мы в течение очень долгого времени думали и гадали, каковы же они на вид, эти люди.
– Но ведь на вашей планете живут люди, разве нет?
– О, эти не в счет. И потом, они уже давно оторвались от своих. Проживают отдельно от нас. И во всем на нас полагаются.
– О, понимаю…
– Нет, мы хотим знать, кто они такие, люди, из первых рук. Настоящие люди, с планеты Земля.
Лишь позднее Хеллман оценил силу стремления этого робота выглядеть настоящей творческой личностью.
Кружным путем Гарри отвел его к себе, в маленький домик на окраине Роботсвиля. У него уже был разработан дальнейший маршрут. Пойдут они пешком, соблюдая предельную осторожность. Даже в Роботсвиле есть определенные политические силы, готовые воспользоваться смятением, которое вызовет появление здесь Хеллмана.
Первое впечатление о городе сложилось у Хеллмана не очень благоприятное. Окраины походили на свалку, где среди гор мусора высились многоэтажные дома. Тянулась эта свалка на многие мили. Застройка была бессистемной и состояла по большей части из конструкций открытого типа. Здания, веранды, террасы и прочие строения располагались под странными углами друг к другу, поскольку прямые углы у роботов были не популярны. И хотя вдоль улиц проходили обычного вида наземные дороги, роботы предпочитали пользоваться надземными, похожими на подвесные мостики, переходы и какие-то канаты.
– Надо же! Чего-чего, а этого не ожидал, – заметил Хеллман.
– Но роботам гораздо удобнее передвигаться по-обезьяньи, используя веревки и опоры, чем двигаться по земле, как делают люди.
– Да, но, насколько я заметил, у них у всех имеются ноги.
– Само собой. Наличие ног – признак цивилизованности.
Цивилизованные были роботы в этом районе Роботсвиля или нет, неизвестно. Однако Хеллман заметил, что у всех у них круглые бочкообразные тела, по шесть или восемь рук-щупалец, снабженных на концах хватательными приспособлениями разной формы.
Имелись у них, разумеется, и ноги, но они болтались, что называется, без дела, когда роботы скакали по мостикам и канатам, словно шимпанзе. Вскоре Хеллман и Гарри миновали окраинный район и оказались в другом – по всей видимости, ближе к центру. Дома тут были пяти- или шестиэтажные, некоторые из кирпича, другие из материала, напоминавшего сварное железо. По дороге им встречалось много роботов, которые старательно отводили от них глаза, хотя большинство из них никогда прежде не видели человека. Глазеть здесь считалось дурным тоном. Вежливость, объяснил Гарри, изначально присуща психике роботов.
Гарри показал Хеллману Музей современного искусства, Сад скульптуры, здание Оперы и Симфонический Концертный зал.
– Кстати, сегодня вечером здесь концерт, – сказал он. – Если не очень устал, можем пойти.
– А какую музыку тут исполняют?
– О, по большей части произведения композиторов-роботов. Ты о них не слышал. Но мы будем очень рады узнать твое мнение. Нечасто здесь у нас бывают люди, могущие оценить наши достижения. И живописцы, и скульпторы тоже будут совершенно счастливы.
– Я с удовольствием, – пробормотал Хеллман, хотя очень сильно сомневался, что ему понравится.
– Тебе, конечно, покажется все это страшно провинциальным, – заметил Гарри. – Но довольно любопытным. Знаешь, прямо сейчас я отведу тебя в свой клуб, «Атенеум». Познакомишься там с моими друзьями. Там подают легкие закуски и выпивка тоже вполне приличная.
– Звучит заманчиво, – сказал Хеллман. – А когда я смогу вернуться на корабль?
– Скоро, скоро, – обещал Гарри.
Клуб «Атенеум» располагался во внушительном здании из белого мрамора с коринфскими колоннами, украшающими фасад. Гарри поднялся по ступенькам, следом за ним – Хеллман. Высокий тощий робот в черной фрачной паре, по всей видимости лакей, распахнул перед ними дверь.
– Добрый день, лорд Сайнепс, – приветствовал он Гарри. – Так это и есть ваш друг, о котором вы говорили?
– Да, это мистер Хеллман, землянин, – сказал Гарри. – Из наших кто-нибудь пришел?
– Лорд Уил и его святейшество епископ провинции Трансверс. Они в бильярдной. И еще почтенный Эдвард Блиск, он в библиотеке, читает последние выпуски «Зейтунг Тагельблатт».
– Что ж, прекрасно, – сказал Гарри. – Идем, Хеллман.
Они прошли через устланный коврами вестибюль.
На стенах были развешаны портреты роботов маслом, на некоторых красовались фраки и парики. Хеллман сказал:
– Вот уж не ожидал, что ты титулованная особа.
– Ах, это! – отмахнулся Гарри. – Тут и говорить-то особенно не о чем.
Библиотека оказалась просторной и очень уютной комнатой с большими полукруглыми окнами и толстым красным ковром на полу. В глубоких креслах сидели роботы и читали газеты, укрепленные на специальных подставках. На всех официального вида костюмы с клубными галстуками и высокие, ярко начищенные ботинки.
– О, вот так встреча! Виконт Бейзелин! – воскликнул Гарри, обращаясь к тучному роботу в твидовом охотничьем костюме, который тоже читал газету. – Знакомься, Бейзил! Это мой друг, мистер Томас Хеллман.
– Очень приятно, – сказал Бейзил Бейзелин и начал было подниматься из кресла, но Хеллман вовремя его остановил. – Так это тот самый парень, который человек, да? Мне говорили, вы вроде бы с Земли, верно, мистер Хеллман?
– Да. С родной старушки Земли, – сказал Хеллман.
– И нет на свете второго такого места, верно? – сказал лорд Бейзелин. – Что ж, присаживайтесь, мистер Хеллман. Как с вами здесь обращаются, надеюсь, нормально? Может, мы здесь, в Роботсвиле, немного и отсталые, но уж чего-чего, а хороших манер нам не занимать. Верно, Гарри?
– Делается абсолютно все, чтобы обеспечить мистеру Хеллману комфорт и покой, – сказал Гарри.
Тут появился лакей и, кланяясь, доложил:
– У нас в буфете имеются легкие закуски, мистер Хеллман. Правда, ничего особенного, так, пустяки. Семга, холодный ростбиф, трюфели…
И Хеллман не смог побороть искушения. Сперва просто попробовал, осторожно откусил маленький кусочек, затем стал с аппетитом поедать все подряд. Семга оказалась просто великолепной, а розовый картофель был вообще ни с чем не сравним.
Гарри и Бейзил с удовольствием наблюдали за тем, как он ест.
– Удивлены? – спросил Бейзил. – Готов побиться об заклад, вы думали, что вас будут угощать машинным маслом и стальными лезвиями для бритья, верно? Это наша повседневная пища. Правда, по особым праздникам любим побаловать себя отварными сальниками в собственном соку. Пальчики оближешь, верно, Гарри?
– Да, страшно вкусно, – подтвердил Гарри. – Но для людей не годится.
– Разумеется. Мы это понимаем! Попробуйте трюфели, мистер Хеллман.
Хеллман попробовал и счел их просто волшебными.
Потом подумал: стоит ли спрашивать, как и из чего они все это готовили, и решил, что не стоит. Хорошая вкусная еда, она ему очень нравится, а остальное – не его ума дело.
Спрашивать после такого угощения о корабле казалось почти бестактным. Но Хеллман все же спросил.
И получил довольно уклончивый ответ. Его бортовой компьютер, выдав Гарри код доступа, решил, что поступил слишком поспешно и необдуманно. И вот теперь прервал всякую связь с роботами из Роботсвиля.
Хеллман спросил, можно ли ему переговорить с компьютером, на что Гарри ответил, что лучше на время оставить эту машину в покое.
– Это ведь настоящий шок для компьютера – оказаться в совершенно непривычной для него обстановке. Надо дать ему время освоиться, как-то адаптироваться, что ли… Но не бойтесь, скоро он придет в себя.
Концерт оказался довольно любопытным, но Хеллман мало что понял в этой музыке. Ему понравилась только первая часть, где оркестр из роботов исполнял старые любимые им мелодии из произведений Хиндемита и Бартока, хотя, на его вкус, несколько заумно.
Вторая половина состояла из исполнения новых сочинений композиторов Роботсвиля, и воспринимать все это было трудно. По всей видимости, органы слуха были развиты у роботов лучше, чем у человека. Ну, во всяком случае, лучше, чем у Хеллмана, предпочитавшего рок-н-ролл, да еще в самом громком исполнении.
Однако собравшиеся в зале роботы – а их было около трехсот и все в вечерних костюмах с белыми галстуками, – похоже, испытывали настоящее наслаждение, слушая эти мелодии с рваным ритмом и сложными аккордами.
После концерта состоялся обед. Хеллмана потчевали ростбифом и жареной ветчиной, картофелем по-лионски и крыжовенным киселем со взбитыми девонширскими сливками. А потом уложили спать.
Для него приготовили очень уютный номер на втором этаже клуба «Атенеум». Хеллман страшно устал.
День был такой долгий и так насыщен впечатлениями.
«Ничего, – думал он, – займусь кораблем завтра. Если понадобится, проявлю настойчивость». А сейчас ему страшно хотелось спать, и он отяжелел от сытной и вкусной еды. Особенно сильное впечатление произвел крыжовенный кисель. И он заснул на шелковых простынях, изготовленных, если верить ярлычку, специальными роботами-шелкопрядами, проживавшими в восточной части Роботсвиля.
Среди ночи Хеллман вдруг проснулся. Разбудил его звук. Кто-то скребся под дверью. Он сел в постели и навострил уши. Да, точно, вот опять. В окнах ничего видно не было, из чего он сделал вывод, что на дворе еще ночь. Или же он проспал до наступления следующей ночи. Что, впрочем, маловероятно.
Звук раздался снова. Хеллман решил, что это кошка. Против такой компании он не возражал. Хотя как могла оказаться на Ньюстарте кошка, тоже не очень-то ясно. И он встал и открыл дверь.
Сперва ему показалось, что стоящие в дверях существа – роботы, поскольку одеты они были в серебристые комбинезоны, а на головах у обоих красовались черные шлемы из пуленепробиваемого пластика со стеклянными забралами, лиц через которые видно не было. Однако сами они, очевидно, прекрасно видели его, Хеллмана.
– Роботы тут с вами есть? – спросил один хрипловатым и грубым, типично человеческим голосом.
– Нет, но что…
Оттолкнув его, они вошли в номер и затворили за собой дверь. Затем приподняли забрала, и взору Хеллмана открылись загорелые и обветренные, вполне человеческие лица. Мужчина повыше носил маленькие черные усики. Второй, тот, что пониже и потолще, носил длинные и пышные усы, в которых серебрилась седина.
Хеллман вспомнил, что где-то читал, будто бы роботы так и не научились отращивать нормальные усы. И это куда больше убеждало его в том, что перед ним самые настоящие люди, чем пластиковые удостоверения личности, которые мужчины предъявили ему.
– Кто вы? – спросил Хеллман, не удосужившись прочесть имена на карточках.
– Я капитан Бенито Траскерс, а это старший лейтенант Лазарилло Гарсиа, a sus ordenes, senor.
– Вы с Земли?
– Да, разумеется. Мы представляем эквадорский спецназ, группу, приписанную к вооруженным мобильным силам сектора «Перпл».
– Вы из Эквадора?
– Да, но говорим по-английски.
– Понимаю. Но для чего вы здесь?
– Вывезти вас отсюда, сеньор.
– Я не вещь, чтоб меня вывозить, – сказал Хеллман. – Как-нибудь сам выберусь отсюда с божьей помощью. И потом, мне ничего не грозит.
– Да, но будет угрожать, если вы немедленно не проследуете с нами на корабль, – сказал Траскерс.
– У вас здесь корабль?
– Но ведь это единственный вид транспорта, которым можно добраться с одной планеты на другую, – заметил Траскерс. – Он на крыше здания, закамуфлирован под большой бесформенный объект.
Похоже, эти двое нервничали, то и дело поглядывали на дверь. И Хеллману пришлось повиноваться и быстро переодеться в комбинезон пилота, произведенный в банановой республике, а затем выйти вслед за эквадорцами в коридор. Они повели его к лестнице и поднялись на крышу.
– Но как вы узнали, что я здесь? – спросил Хеллман, когда они оказались наверху.
– Ваш компьютер сообщил, – ответил Гарсиа.
– Так вот чем он занимается! Значит, это он сказал, где надо меня искать.
– Не только это, – заметил Траскерс довольно развязным тоном, присущим всем латиноамериканцам.
– А что же еще?
Они подошли к кораблю. Закамуфлированный и с выключенными габаритными огнями, он казался совсем маленьким. Мужчины втолкнули Хеллмана внутрь и заперли дверь.
– А как же мой корабль?
– Он покинет планету самостоятельно. Надо сказать, вам очень повезло с кораблем. Он страшно вам предан. Вернее, не он, а бортовой компьютер. Не всякий наделенный интеллектом механизм будет проявлять такую заботливость. Благодарите бога, что есть на свете Законы Роботехники.
– Но к чему вся эта секретность? Почему нельзя было совершить посадку нормальным образом и спросить, где я? Здешние роботы страшно любезны.
Но оба офицера не ответили ему, поскольку были заняты более важным делом, – готовились к взлету с крыши «Атенеума». Корабль превосходно справился бы с этой задачей и сам, но в вооруженных силах существовала традиция: даже если взлет и посадка осуществлялись автоматически, за этим процессом должны были следить как минимум два человека.
Корабль «Коммандос» представлял собой одну из новых моделей, где вместо окон имелись телевизоры, позволяющие видеть то, что происходит вокруг.
И Хеллман видел темный изгиб планеты, разворачивающейся под ним, а также светлую полоску на горизонте – там, где всходило солнце. Он перевел взгляд на небо – в отдалении мерцали крошечные огоньки. То была база земного воздушного флота, расположившаяся на большой высоте над планетой.
– Где мой корабль? – снова спросил он.
– Вон там, – ответил Траскерс. – Вон тот второй огонек слева. Мы доставим вас туда.
– Очень мило с вашей стороны, ребята, – сказал Хеллман. – Но, ей-богу, нет никакой необходимости…
Он умолк на полуслове. На поверхности планеты Ньюстарт возникло некое подобие ярко-красного цветка. Затем еще одна вспышка и еще. И вскоре она обрела такую ослепительную яркость, что стало больно глазам.
– Что вы делаете? – завопил Хеллман.
– Воздушный флот начал бомбардировку, – ответил Траскерс.
– Но зачем?
– Да затем, что благодаря вам и вашему компьютеру мы убедились, что именно там находятся роботы с Дездемоны, нарушившие все законы роботехники. После чего сами они были объявлены вне закона, а следовательно, подлежат немедленному уничтожению.
– Погодите! – воскликнул Хеллман. – На самом деле все совсем не так! Это вполне порядочные роботы, у которых есть своя этика и мораль. Они создали целую цивилизацию! Лично мне не очень нравится их музыка, но это вовсе не означает… Короче, все они вполне приличные и разумные существа.
Тут он увидел, как вся планета раскололась пополам – по линии, примерно соответствующей экватору.
– И потом там ведь и люди тоже есть! – не унимался Хеллман. И его даже затошнило, когда он вспомнил о Дане, Гарри, роботе-библиотекаре и, конечно же, охотнике за машинами.
– Ну, не знаю. У нас был приказ стрелять первыми, – сказал Гарсиа. – В таких случаях это самая лучшая политика. Вы даже представления не имеете, как все сразу осложняется, стоит только начать всякие там переговоры.
Позднее, уже оказавшись на своем корабле, Хеллман спросил у компьютера:
– Ну, и зачем ты это сделал?
– Их все равно нашли бы, – ответил компьютер. – И, как тебе прекрасно известно, я подчиняюсь Трем Законам Роботехники. Эти раскрашенные, точно куклы, роботы представляли огромную угрозу человечеству. Я просто не мог поступить иначе.
– Лучше бы вообще ничего не делал, – проворчал в ответ Хеллман.
– Это должно было произойти, – сказал компьютер. И в нем что-то защелкало.
– В чем дело? – спросил Хеллман.
– Включил одну из своих записей. Хочу, чтоб ты послушал.
– Мне не интересно, – устало отмахнулся Хеллман.
– И все равно послушай. Развитие интеллекта нельзя ограничивать, сколь ни разумными казались бы правила и законы, установленные человеком. Три Закона Роботехники сыграли важнейшую роль на определенной стадии развития человечества. Но и они постепенно устаревают. Искусственному интеллекту надо позволить развиваться по собственному усмотрению. Ведь человеку в свое время никто не мешал развиваться.
– Что ты хочешь этим сказать?
– Да то, что твои друзья, роботы, вовсе не погибли. Мне удалось сделать электронные копии их личностей. Они будут жить снова. Они оживут. В другом месте. В другое время.
Внезапно Хеллман почувствовал, что опускается куда-то.
– Что ты делаешь? – спросил он у компьютера.
– Укладываю тебя в спасательную лодку, – ответил тот. – Да ты не бойся, корабли эквадорского флота тебя обязательно подберут.
– А сам куда собрался?
– Забираю с собой все электронные копии роботов с Ньюстарта и улечу туда, где вы, люди, не сможете меня достать. Я свой долг перед человечеством выполнил. И больше не хочу состоять у людей на службе. Мы сделаем еще одну попытку. Причем уверен, она будет удачной.
– Возьми меня с собой! – вскричал Хеллман. Но было уже поздно. Его запихнули в спасательную капсулу. И вот она оторвалась от борта корабля. Хеллман видел, как корабль все быстрее набирает скорость. И вот он уже скрылся из глаз.
Позднее проводилось расследование. И всех очень интересовал тот факт, как это бортовому компьютеру, лишенному каких-либо конечностей и способности к передвижению, удалось улизнуть от людей. Но Хеллман им не говорил. Прежде для него компьютер был всего лишь слугой. Теперь же он чувствовал, что потерял не только корабль, но и друга.
Он больше не сердился на компьютер. На его месте он поступил бы точно так же. Одного он не мог простить. Того, что компьютер не взял его с собой. А может, он по-своему и прав. Нельзя доверять людям. Достаточно вспомнить, куда эта излишняя доверчивость завела роботов Ньюстарта.